Письмо на ту сторону

Двадцать четвертая глава «Лёлечка»

Елена сидела у костра, слегка сгорбившись. Пламя тихо потрескивало, и она, будто не замечая, что кто-то рядом, вдруг усмехнулась — печально, по-женски, с неуловимым оттенком иронии.

— Знаешь… — начала она вдруг. — Когда мне было лет шесть, меня звали Лёлечка. Только мама.

Все остальные говорили просто Лена. Или по-немецки — Эльхен.

Но когда мама называла меня Лёлечкой, я чувствовала, что я дома.

Настя повернулась к ней, молча. В огне отражались глаза Лены — усталые, но теплые.

— У нас в Вильнюсе был сад. Мама выращивала жасмин. Я ненавидела его, — Лена усмехнулась. — Он пах слишком сильно. А папа говорил, что жасмин — знак чистоты.

Отец вообще любил символы. Всё в его мире должно было быть объяснено. Орден. Зеркало. Стул у окна. Он вымерял жизнь, как шахматную доску. Белое. Чёрное. Порядок.

— Он был жесткий? — спросила Настя осторожно.

Лена замолчала. Потом кивнула.

— Да. Очень. Не бил. Но мог убить взглядом. Особенно если я отвечала не по-немецки.

А мама… она была как тень от свечи. Она только пыталась не мешать ему жить.

Она сделала паузу, потом тихо добавила:

— Я однажды спрятала подушку Виктора, чтобы проверить, заплачет ли он. Мне было двенадцать. Ему — год.

Он плакал. Мама не знала, что случилось. Я стояла у двери и смотрела. А потом пришёл отец. Он всё понял. Сказал одно слово: Schande. Позор.

С тех пор я не могла долго смотреть себе в глаза в зеркале.

Настя накрыла руку Лены своей ладонью. Та не отдёрнулась.

— А брат твой, Вильгельм?

— Вильгельм… он был моей тенью, пока не вырос. Мы вместе прятались на чердаке, когда гроза. Я тогда боялась грома до судорог. Он закрывал мне уши ладонями.

А потом он стал старше, красивее, ярче. Его любили все девочки. А я — пряталась за книгами.

Он уехал в Берлин на учёбу, когда мне было четырнадцать. И я… я тогда впервые поняла, что могу исчезнуть, и никто этого не заметит.

Она посмотрела в огонь.

— Именно поэтому я поехала в Гомель. Сама. Хотела начать с нуля. Хотела быть не чьей-то тенью, а собой. Хотела, чтобы кто-нибудь сказал: «Я вижу тебя».

Она замолчала. А потом, будто говоря самой себе, добавила:

— И он сказал. Он… Строцкий. Он увидел.

Настя не знала, что сказать. Она не знала, можно ли говорить, когда кто-то вот так распахивает себя. Поэтому просто сидела рядом, слушая, как умирает одна боль и рождается другая — взрослая, женская.

Лена вздохнула.

— Я не рассказываю это, чтобы кто-то пожалел. Нет. Я… — она улыбнулась, но глаза остались неподвижными, — я просто помню.

Понимаешь, всё, что я тогда ненавидела — жасмин, зеркало, немецкую речь — я теперь люблю. Потому что это были мои корни.

Я не могу быть полностью русской. Но и немкой я никогда не была. Я между. И это — самое одинокое место.

Огонь потрескивал. Настя поднялась, поправила покрывало на Лене.

Лена улыбнулась ей — на этот раз по-настоящему. Без иронии.

— Спасибо, что слушаешь.

Настя села обратно, вглядываясь в огонь. Ей казалось, что она только сейчас по-настоящему узнала Лену. И от этого всё стало сложнее. Глубже. Человечнее.

После того как Лена замолчала, в воздухе повисла тишина. Плотная, почти осязаемая. Только костёр потрескивал, и где-то вдалеке — тревожно каркнула ворона.

Настя тихо сказала:

— А у меня, знаешь… никогда не было тени.

Я наоборот всё время боялась, что от меня слишком много ждут. Что я должна быть правильной. Старшей.

Она чуть улыбнулась и посмотрела в огонь.

— Нас было четверо девочек. Пятеро с мамой. Сестрички мои: Нина, Зоя и Оля. Я — старшая.

Папа погиб ещё до войны. Мы тогда жили в деревне под Смоленском. У нас был дом с крыльцом и большой грушей во дворе.

Она немного помолчала. В глазах у неё появились знакомые, тихие огоньки — воспоминания, как будто их можно потрогать руками.

— Нина была смешливая. Всё время кого-то передразнивала. Мы с ней делили одну кровать, и она всегда пихалась ногами во сне.

Зоя — тишайшая. Её можно было посадить с книжкой, и она просидит до самого вечера, не шелохнувшись.

А Олечка… она ещё совсем крошка была. Когда я уходила на фронт, ей было всего семь.

И всё равно она тогда крепко обняла меня, и сказала: «Настя, вернись, пожалуйста. Только ты умеешь заплетать мне косу так, чтобы не больно».

Настя усмехнулась — мягко, печально.

— Мы всегда жили в бедности, но мама умела сделать праздник из чего угодно. Когда у кого-то из нас выпадал зуб — она клала его в коробочку, шептала что-то про «зубную фею», и мы верили.

Сестры… они были моей радостью и моей болью. Потому что я знала — если со мной что-то случится, мама останется с тремя маленькими. Без отца. Без меня.

Но я пошла всё равно. Потому что кто-то должен был.

Она перевела взгляд на Лену.

— А потом я встретила тебя. И Беллу. И Лизку. И всё… всё стало иначе. Как будто у меня снова появилась семья.

Но знаешь, что страшнее всего?

Лена тихо покачала головой.

— Что я всё чаще думаю: а если я не вернусь, кто будет заплетать косу Олечке?

Настя засмеялась сквозь слёзы. В этом смехе была и нежность, и страх, и тень той девочки с косой, что когда-то ходила по двору босиком.

Лена села ближе. Обняла её за плечи.

— Вернёшься, — прошептала она. — Обязательно.

И в ту ночь, под небом, полным золы и тишины, две девушки — солдатки, сёстры не по крови, а по боли — сидели, прислонившись друг к другу, и говорили шёпотом. Как говорят те, кто знает: утро может не наступить.