Письмо на ту сторону

Двадцать пятая глава «Орловы»

Смоленская область. Сентябрь, 1922 год.

(От лица автора)

Родилась она осенью, когда листья уже срывались с вишнёвых деревьев, и в воздухе пахло печной сажей, яблоками и чем-то тихим, по-деревенски неотвратимым. Она была первой дочерью в молодой семье Орловых — Павла и Екатерины. Первой надеждой, первым страхом, первой радостью.

Дом стоял на пригорке, за речкой, а за домом начинались уже сады, а потом — поле, а потом — лес. Настя с детства запоминала мир не словами, а запахами: как пахла свежая известка на стене, как пахло молоко от козы, как пахли руки отца после работы в кузнице.

Павел Орлов, её отец, был высокий, крепкий, с русыми волосами, почти всегда в полотняной рубахе и с чуть насмешливым взглядом. Он умел делать руками всё: от подков до игрушек. Екатерина — его жена, мать Насти — была совсем другой. Тихая, трудолюбивая, с длинной русой косой, которую не обрезала даже в самые трудные годы.

— Ты у нас будешь как свет, — сказала она, когда Насте исполнилось три года. — Настенька. Солнышко.

В доме с самого начала царила бедность, но не та, что угнетает, а та, что приучает к простоте. Игрушек у Насти было две — тряпичная кукла Маша и деревянная лошадка, сделанная отцом. Зато была река, было поле, были куры, поросёнок Федя и яблоня с такими кислыми яблоками, что глаза слезились от одного укуса.

В четыре года Настя уже умела стирать, в пять — доить козу, а в шесть — нянчила вторую сестру Зою. Потому что за короткое время семья выросла: после Насти родилась Нина, потом Зоя, потом — Олечка, самая младшая.

— Ты у нас старшая, Настюша, — говорила ей мать. — И как твоя коса длинная, так и терпение должно быть длинным.

Она училась терпению. Когда коза боднула её в бок. Когда отец ругал за разбитую банку. Когда приходилось зимой ходить за три километра в школу — в валенках, подшитых самим отцом, с хлебом в тряпичном узелке. Когда мать заболела и несколько дней Настя одна варила суп и укладывала сестёр.

Она не жаловалась. Потому что Настю с ранних лет учили главному: любить — значит отдавать без остатка.

Первые воспоминания

Ей было семь лет, когда погиб первый утёнок. Она так рыдала тогда, что бабушка (материнская мама, жившая по соседству) велела ей сшить платочек и сказала:

— Запомни, Настя. Всё, что ты любишь, однажды может уйти. Потому не держи, а благодари. Вот утёнок — жил, пел, плавал, а теперь не поёт. Но ты ведь помнишь, как он пищал, правда?

— Помню…

— Вот. Пока помнишь — он жив. А если забудешь — тогда и вправду мёртв.

Так Настя впервые узнала, что память — это форма любви. Эта мысль позже будет жить в ней всю жизнь.

Отец

Павел Орлов умер внезапно. В 1938 году, когда ей было всего 16. Его убила лошадь — не справился с упряжкой. Упал, ударился виском о камень. Без крика. Без шанса. Настя в это время была на реке, собирала мяту.

— Он всегда говорил, что умрёт не в постели, — тихо сказала тогда мать, гладя Настю по волосам. — И так и вышло. А ты теперь… остаёшься за него.

Это был первый удар. Настоящий. Он изменил Настю. Она стала сдержанней. Стала меньше петь. Начала рано взрослеть. Слишком рано.

Школа и мечты

Она училась хорошо. Учителя в деревне любили её: старательная, чистенькая, всегда всё помнит. Но Настя хотела большего. Когда ей исполнилось пятнадцать, она сказала матери:

— Я хочу быть учительницей.

Мать лишь кивнула:

— Тогда учись. Но учти — мир не будет к тебе добр. Никто не будет ждать.

Она поступила в педагогическое училище в Смоленске. И поехала. Сама. В поезде. С узелком, с дневником, с письмом от матери и запиской от отца, оставшейся от него: «Не бойся чужих дорог. Они приводят к своим.»

В Смоленске ей было трудно. Голодно. Иногда холодно. Она мёрзла в общежитии, делила кровать с другой девчонкой — шумной, дерзкой, по-своему доброй. Зарабатывала, подметая полы. Писала матери: «Всё хорошо, мамочка. Не волнуйся» — и только слёзы на бумаге говорили правду.

Первая влюблённость

Он звался Михаил. Был из соседнего училища, учился на технаря. Высокий, с мягкими глазами. Подарил ей первую книгу — Чехова. Первый поцелуй произошёл за книжными полками в библиотеке. Тихо. В волнении.

Но Михаил уехал, его перевели в другой город. Больше она его не видела.

А потом началась весна 1941 года. Она вернулась в деревню на каникулы. Уроки, дети, сёстры, всё было как прежде. Мать постарела. Олечка выросла. И всё снова стало на круги своя.

Но что-то в Насте уже изменилось. В ней горела решимость. Упрямая женская сила, что рождается не из слов, а из жизни.

А потом — 22 июня. Война.

Июнь, 1941 год.

Когда по радио прогремел голос Левитана, Настя мыла на реке бельё. Сёстры играли неподалёку в «дочки-матери», плескались босыми ногами в воде.

– «Сегодня в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий…» – эхом разносилось над водой.

Она застыла.

На реке всё было по-прежнему: булькала вода, пели птицы. А внутри что-то оторвалось. Что-то закололо под рёбрами. И сразу стало понятно — всё, что было до, закончилось.

Мать потом ещё долго сидела у окна, как будто не веря. Олечка прижалась к ней. Настя стояла у порога, с мокрыми руками и с дрожью в груди.

– Это как тогда… как в четырнадцатом… – прошептала Мария – Только теперь никто не вернётся.

Письмо

Через три дня Настя написала письмо. Не матери — себе. На обрывке тетради. Она много раз его переписывала, потом положила в ящик комода, в самом низу, под платки.