Письмо на ту сторону

Двадцать шестая глава «Письмо из прошлого»

Лето, 1943 года. Где-то в Смоленской области.

Солнце стояло низко. День был странно тихий, как будто сам воздух готовился к тому, чтобы разорваться.

Девушки сидели у костра: Елизавета писала что-то в блокнот, Белла сушила гимнастёрку на ветке, Елена, опершись на колено, перебирала патроны. Настя была чуть в стороне, под деревом, листала старую книгу без обложки. Они отдыхали между заданиями — редкий день, когда не стреляли.

И тут из-за поворота, по пыльной дороге, кто-то закричал:

— Девушки! Орлова! Орлова Настасья!

Настя подняла голову.

— Здесь! — крикнула Елизавета, вставая.

К ним бежал молодой связной, запыхавшийся, с потным лбом. Он остановился прямо перед Настей и протянул измятый, посеревший от времени конверт.

— Письмо… только что дошло. Сортировку разбомбили, но нашли ящик… Письмо с 41-го года. Внутри — подпись вашей соседки, кажется.

Настя взяла письмо. Сердце забилось медленно, будто каждое биение давалось с усилием.

На конверте был почерк — узнаваемый, угловатый.

«Орловой А.П., от Л. Завадской. Смоленк,РСФСР.»

Люба… соседка. Жила через дорогу.

Она разорвала края. Развернула. Бумага была тонкой, пожелтевшей, чернила — немного расплылись. Читала про себя. Потом вслух. Потом снова про себя. И молчала.

Она встала, резко, и пошла в сторону. У самого края леса, где никого не было, села на корточки, закрыв лицо ладонями. И тогда…

Заплакала.

Не как раньше — тихо, крепко, привычно. А по-настоящему. Как ребёнок. С хрипом. С воздухом, который не лез в грудь. С шепотом:

— Мама… Олечка… Мамочка, прости…

Елена первой подошла, но не дотронулась. Просто стояла рядом, пока Настя рыдала, как будто из неё вырывали жизнь.

Письмо было коротким.

Настюша…

Если ты жива, доченька, если тебе суждено это прочесть — значит, ты была сильнее этой войны. А нас уже нет. Я пишу это 17 сентября 1941 года. Нас, всех, кого нашли в деревне, согнали в поле. Сначала били. Потом велели раздеться. Потом расстреляли. Я видела, как увели твою маму — её опознать было трудно, но по платку я узнала. С ней была маленькая девочка. Кричала: «Мама, птички улетают!» — и плакала. Это была твоя Олечка.*

Нина уехала работать в госпиталь в июле. Её, может быть, и не тронули. А я жива только потому, что притворилась глухонемой и зарылась в овраг. Не могу больше писать. Если ты вернёшься — помни. Ты живая. Значит, за нас всех.

Люба Завадская, твоя соседка.

Когда Настя вернулась к девочкам, глаза у неё были красные. Лицо осунулось. Вся она стала как будто старше — на лет десять сразу.

— Всё, — сказала она тихо. — Они… они больше не ждут. Ни мама… ни Олечка…

Белла подошла и обняла. Елизавета, не сдержавшись, заплакала. Елена стояла молча — она знала: такие вещи нельзя комментировать. Только быть рядом.

Настя долго сидела у костра, склонившись над письмом. Вся ночь прошла без сна.

Только под утро она, наконец, произнесла, почти беззвучно:

— Теперь я знаю, зачем я здесь. И за кого.

Когда все уже начали расходиться — кто за водой, кто за сухими вещами, — Настя осталась. Она не спала всю ночь. Пальцы были в саже, глаза опухли, но голос звучал спокойно, будто обугленный, но не сломленный металл.

— Я хочу написать Нине, — сказала она, не поднимая головы.

Белла принесла лист бумаги и клочок карандаша.

Настя начала:

Нина…

Сестра моя. Если ты это читаешь, значит, ты жива. Жива, как я. И значит, мы не одни. Я только что получила письмо от Любы Завадской. Представляешь — письмо, написанное почти два года назад. Два года. Всё это время я думала, что вы где-то ждёте. А оказывается… Мама с Олей погибли. Их повели на расстрел, как и всех наших. Только тебя не было. Только ты уехала. Ты жива, Нина? Ты помнишь, как Оля пела перед сном?..

Ты должна рассказать мне всё. Всё, что помнишь, всё, что знаешь. Про нашу деревню. Про тот день. Если у тебя есть хоть одна ниточка к нашему дому — я хочу её держать. Хотя бы мысленно. Я… больше не знаю, кто я, если я не дочь мамы и не старшая сестра.

Я жду. Пиши куда угодно — найдёт.

Она сложила письмо и отдала его связному. Тот только кивнул.

А потом, уже вечером, когда лагерь притих, Настя подошла к Елене:

— Поможешь?

— Что?

— Косы… Хочу отрезать.

Елена молча пошла за ножницами. Белла тоже встала. Все трое вышли за палатки, туда, где было только небо и лёгкий ветерок.

Настя села на пень, расплела тяжёлую, густую косу. Волосы пахли дымом и солнцем.

— Это… была её коса. Мама так любила, когда я заплетала. И Оля всегда говорила: «Настина коса — как змея». Пусть будет по-другому теперь.

Елена отрезала быстро. Слишком быстро. Косы упали, и Настя встала, будто сбросила груз. Теперь её волосы доходили чуть ниже плеч.

— Не прощание, — сказала она. — А обещание. Жить. За них.

И снова: ни слёз, ни истерик. Только молчание.

Больше, чем слова.