Письмо на ту сторону

Двадцать седьмая глава «После письма»

Ночь выдалась тёмной и холодной, хотя был июль.

Костёр догорал, будто не смел разгораться во весь жар, зная — здесь скорбь. Настя не спала. Не плакала. Просто сидела, поджав колени, в чужой шинели, в уже коротких волосах, ставших теперь символом новой жизни. Или новой пустоты.

В небе — ни одной звезды.

В душе — ни одной надежды.

Она вслушивалась в тишину, как будто боялась пропустить голос. Мамин голос. Голос Олечки. Даже шёпот — она бы отдала всё, лишь бы услышать. Хоть один раз.

“Мама… Олечка… я ведь обещала вернуться. А теперь некуда.”

Настя поднялась. Пошла прочь от палаток, туда, где поднимался пологий холм. Там, у одинокой берёзы, она села и обняла себя за плечи, будто кто-то чужой мог обнять её и согреть.

— Почему не раньше?.. — прошептала она. — Почему сейчас?..

Она достала письмо снова, и прочитала его — уже наизусть.

Слова будто выгравированы в сердце.

«…Вас повели в овраг за деревней. Мы слышали выстрелы. Несколько женщин закричали. Я потом опознала твою мать и Олечку. Олечка держала в руках куклу. Она плакала. Прости меня, Настя. Люба.»

Она больше не могла. Свернулась на земле, как ребёнок, и прошептала:

— Олечка, прости меня… Мама, я… не уберегла.

Но ни ответа, ни ветра.

Только тишина, в которой глохли её слова.

Утро наступило как всегда — неожиданно. Солнце не спросило, готова ли она. Мир не остановился. Никто, кроме её подруг, не знал, что прошлой ночью умерла её прежняя душа.

Настя вернулась в лагерь, умытая росой, молчаливая. Сказала коротко:

— Идём строиться.

Белла посмотрела на неё долго, с болью. Елена — с тревогой.

Анастасия Орлова, та, что была весёлой, мягкой, иногда наивной старшей сестрой, — исчезла.

На её месте теперь была женщина, потерявшая всё.

И всё равно оставшаяся — чтобы воевать.

Когда пришёл приказ выйти на зачистку села в 10 километрах от позиций, Настя вызвалась первая.

— Командир, разрешите быть в разведгруппе, — сказала спокойно, даже тихо.

Строцкий бросил на неё взгляд. Он всё понял.

Но не сказал ни слова. Лишь кивнул:

— Разрешаю.

Они шли по оврагу. Слева редкий сосновый лес, справа — поле, усеянное цветами и ржавыми касками. В селе, куда их направляли, могли быть немецкие дозоры. Настя шла первой. Она не оборачивалась. Её шаг был уверенным. Лицо спокойным. Только глаза… Слишком тихие глаза.

— Настя… — шепнула Елена сзади.

— Всё в порядке, — ответила та.

Они не успели войти в деревню, как раздались выстрелы. Началась короткая перестрелка. Настя действовала молниеносно. Она метко стреляла, не дрожа, не замирая. Как будто её больше не было — была только цель. Страх исчез. Осталась только боль — и ярость.

Когда всё кончилось, Строцкий подошёл:

— Жива?

Настя лишь кивнула.

Он хотел сказать ещё что-то, но она отвернулась.

Подошла к раненому мальчику, лет восьми, лежавшему у разбитого дома. Настя присела рядом:

— Тише… Всё хорошо… — сказала она, и вдруг впервые за всё утро её голос дрогнул.

Мальчик смотрел на неё, будто не понимал, откуда она взялась. Она сняла каску, положила её рядом и прижала его к себе.

— Тише… Тише…

В этот момент, впервые за сутки, Настя заплакала. Беззвучно, тихо, так, чтобы никто не увидел.

Вечером, когда они вернулись на базу, Елена подошла к ней:

— Настя… Если хочешь поговорить…

— Некогда, Лена, — ответила она. — Завтра опять выходим. Поговорим после войны.

Ночью Настя долго смотрела на небо.

Казалось, где-то там, среди звёзд, Олечка держит маму за руку.

И куклу.

И Настя шептала:

— Я всё ещё здесь… я не сдаюсь…

И на следующее утро она снова пошла первой.

На рассвете следующего дня Настя стояла у краю поля, смотрела вдаль, на ту сторону леса, где был их лагерь. Всё казалось холодным и безжизненным.

Вдруг из-за деревьев появилась фигура — высокая, сжимавшая в руках небольшой узелок. Настя сразу узнала её — это была Нина, её младшая сестра.

— Настя! — крикнула Нина, приближаясь. — Я вернулась!

Настя не сразу поверила. Вся её усталость, горе и отчаяние вдруг начали растворяться в потоке эмоций. Она бросилась сестре в объятия.

— Нина! — едва выговорила Настя, сжимая её так, будто боялась потерять.

Нина смотрела на неё с тревогой, но и с облегчением:

— Я слышала всё… о маме, о малышке. Мне так жаль, сестрёнка.

Настя отстранилась, глядя в глаза Нине:

— Как ты смогла вернуться? Ты же была в госпитале!

— Да, — ответила Нина, — меня ранили в бою, но меня отпустили. Теперь я здесь, с вами. Я не могла остаться там, не могла бросить тебя.

Они долго молчали, глядя друг на друга, словно пытаясь вернуть потерянное время. Настя впервые за много месяцев почувствовала тепло и надежду.

— Теперь — вместе, — сказала Нина. — Вместе мы сильнее.

Настя кивнула, и на её губах появилась слабая, но искренняя улыбка.

Настя и Нина сидели у небольшого костра, глядя на тлеющие угли. Воздух был тяжёлым от невыговоренных слов и переживаний.

— Настя… — начала Нина, опуская глаза. — Есть кое-что, что я должна тебе сказать. Это… важно.

Настя внимательно смотрела на сестру, сжимая её руки.

— Я беременна, — выдохнула Нина, голос дрожал. — От Леши… моего парня. Ты знаешь, он погиб на фронте.

Слёзы навернулись в глазах Насти, она обняла Нину крепче.

— Я помню, как мы впервые услышали голос левитана 22числа, — тихо сказала Настя. — Ты сильная, Нина. Мы справимся.