Письмо на ту сторону

Двадцать восьмая глава «Кошмары»

Февраль .1988год .Подмосковье.
Солнце клонилось к горизонту, и кухня наполнилась золотым светом. Бабушка Анастасия Павловна убрала чашки в раковину, вытерла руки полотенцем и, поправив очки, выглянула в окно. Во дворе уже стояла Екатерина — её дочь, мать Мишки.

— Мам, мы приехали, — сказала Екатерина, поднимаясь по крыльцу. — Ну как он, не утомил тебя?

— Что ты, Катя. У меня снова, как будто, весна в доме, — улыбнулась бабушка и ласково потрепала Мишку по макушке. — Он у нас теперь слушатель серьёзный.

— Бабушка, я завтра опять приду! — упрямо сказал Мишка, надевая куртку. — Ты обещала рассказать дальше! Про Лену и Настю, и про войну!

— Конечно, милый, — вздохнула Анастасия Павловна, — но завтра, завтра… Сперва выспись.

Они вышли на остановку. Вечер был тихий, на лавочке у магазина играли в домино старики. Автобус уже приближался. Внезапно, мимо прошла пожилая женщина — стройная, в светлом пальто, с усталым, но красивым лицом. Её волосы были аккуратно убраны под платок, походка — быстрая и решительная. Она чем-то напоминала Нину Павловну, и даже Мишка обернулся.

— Мама, смотри… — прошептал он. — Это не она?

— Кто?

— Да не знаю… Просто… похоже

Дома Мишка ел вяло. В голове крутились обрывки рассказов: о девочках на фронте, о расстреле, о вальсе… Когда он лёг в кровать, одеяло показалось холодным и грубым, как шинель.

Он закрыл глаза.

И вдруг — перед ним лес, фронтовая дорога. Он сам — взрослый, в гимнастёрке, с винтовкой в руках. Где-то впереди — стрельба, он бежит, кричит:

— За Родину! —

Пиф! Паф! — он палит по врагу, лицо упрямое, как у командира.

Но вот — тишина. И он у озера.

Смеются девочки. Брызги. Вода прозрачная, как стекло. Он видит молодую бабушку — ту самую, Анастасию — она смеётся, плещется, рядом Лена и Белла, все живы.

И вдруг — мрак.

Вода темнеет.

Из глубины медленно всплывает лицо мужчины. Сначала красивое, потом искажённое страхом. Он тянет руки к нему — это отец Лизочки. Мишка хочет закричать, но не может. Вода заливает рот.

— Маааааам…

Он вскакивает.

Ночь. Подушка мокрая от пота.

Мама заходит в комнату, включает ночник.

— Всё хорошо, малыш… Ты дома. Это был просто сон.

Но в груди у Мишки всё ещё стучит барабан войны. А в сердце — прочно поселились тени чужих, но уже родных жизней.

Утро выдалось ясным и прохладным. С первыми лучами солнца Мишка проснулся, будто не спал вовсе. Мама уже собиралась на работу, на плите дожидался завтрак, но Мишка едва глотнул чаю. Его куда больше манил второй день у бабушки.

— Ты правда хочешь идти снова? — с улыбкой спросила Екатерина. — Там же просто рассказы…

— Не просто, мама, — Мишка нахмурился. — Это важное. Я… я не хочу забыть.

Бабушка уже ждала на крыльце. На ней было простое серое платье, а в руках — стопка выцветших фотографий.

— Ну что, мой боец, готов слушать дальше?

— Очень, бабушка. А можно… сегодня про Лизу? Она же такая… тихая. Я почти ничего про неё не помню.

— Тихая, — кивнула Анастасия Павловна. — Тихая, как снег. Но у снега, знаешь, своя сила. Он может укрыть всё… даже боль.

Они сели на диван в Зале. Пахло сиренью и старым деревом. Бабушка вынула из коробки тонкий конверт. Внутри — фотография: на ней четыре девушки в гимнастёрках. Лена смеётся, Белла поправляет волосы, Настя смотрит в сторону, а Лиза — будто не здесь. Взгляд её уходит вдаль, глаза чуть настороженные.

— Она была как дом без света. Красивый, ухоженный, но пустой. Только со временем я поняла — это был не холод. Это была… защита.

— А от чего?

Анастасия вздохнула.

— От прошлого, Мишенька. Лизина жизнь до войны была не сказкой…

…Мы переносимся в 1930-е годы. На Украине, под Харьковом, жила маленькая девочка — Елизавета. Светловолосая, тоненькая, как былинка. Родилась в старом купеческом доме, с высокими потолками и садом с яблонями. Её мама умерла сразу после родов. Отец, Алексей Зинченко, воспитывал Лизу один.

Он был человек необыкновенный — инженер, мечтатель, с глазами, полными тоски. Он построил в саду качели, сделал кукольный домик, читал ей стихи и играл на фортепиано по вечерам. Лиза росла, как принцесса. Её жизнь была тиха и медленна, как ручей весной.

— Я у него была всё, — шептала Лиза потом. — Всё.

Но были и тени. По вечерам отец всё чаще выходил в сад и надолго застывал у пруда. Иногда он говорил с кем-то, кого не было рядом. Соседи шептались, что Зинченко со странностями. Но Лиза знала: это просто его боль. Он очень любил маму.

В тот самый август 1940-го, когда война уже витала в воздухе, отец утонул. Говорили — несчастный случай. Но Лиза знала: он пошёл к пруду, и больше не вернулся. Она видела, как он оставил ту же книгу на столе, что и в день, когда умерла мама. Она помнила запах табака и пряжи. И всё поняла.

Потом был переезд к бабушке в деревню, где пахло укропом, где её ласково называли «Лизонька», где было меньше слов, и больше молчания.

— С тех пор я боюсь воды, — призналась она мне однажды. — Потому что вода уносит тех, кого я люблю.

— Так вот почему она всегда такая грустная, — прошептал Мишка.

— Не грустная, — сказала бабушка. — Просто бережная к себе. Она никого не пускала близко. Даже нас — не сразу.

— А потом? Что с ней было дальше?

— Потом была весна. Фронт. И девочка, которая боялась воды, но не боялась спасать жизни. Лиза была не слабая, Миша. Она была сильнее многих. Просто… тихо сильная.