Письмо на ту сторону

Двадцать девятая глава «Именинница

14 Января,1944 лес. Глубокий вечер.

День рождения Беллы начался тихо. В палатке, среди бинтов, полевых карт и старого самовара. Ей исполнилось двадцать четыре

Она не хотела, чтобы кто-то помнил. Не хотела слов, подарков, ни смеха, ни песен. Только Лена утром коснулась её плеча и тихо сказала:

— С днём рождения, Беллочка.

Белла усмехнулась устало.

— Всё, чего хочу — это дожить до следующего.

Но не суждено.

Лена и Лиза ушли на разведку во фланг — всего на час, два максимум. Настя осталась с Беллой у костра. Они ели хлеб с крупинками соли, что выдали в штабе, и делились тёплым чаем. Белла смотрела в огонь, как будто видела в нём лица — мужа, сына, брата.

— Скучаешь? — спросила Настя.

Белла кивнула, но не ответила. Её лицо стало каменным. Слишком много боли она держала внутри, чтобы делиться хоть крошкой. Через полчаса она сказала, что хочет пройтись — подышать. Настя ей кивнула.

— Не уходи далеко.

Но Белла не вернулась.

Через полчаса Настя почувствовала неладное. Когда она нашла следы на влажной земле и обломанные ветки, сердце её застучало. Беллу забрали. Бесшумно. Как хищники. И никто этого не заметил.

А в это время…

Заброшенный подвал, за границей деревни.

Белла сидела на старом, пыльном стуле, привязанная кожаными ремнями. Её голова была слегка опущена, волосы прилипли к вискам. Перед ней — три немецких офицера. Не просто солдаты — генералы. С орденами, с холодными глазами.

— Фрау Алиева… Вы не обычная санитарка, — сказал один из них по-русски с акцентом. — Вы и ваши подруги… ох, как же вы нам надоели. Подрывы, радиосвязь, шифры. Вы — как шип под ногтем Третьего рейха.

Белла молчала. Губы её были искусаны до крови. Но она держалась.

— Говори, — рявкнул второй. — Где штаб? Где командир?

Молчание.

Час. Второй. Третий. Её били. Толкали. Ломали пальцы. Один из них попытался спустить ремень…

И тут она вскрикнула. Словно зверь.

— За Давида! За Алия! За моего сына!

— Подавитесь своей кровью, сволочи!

Она плевала в лицо палачу, когда силы уже уходили. Её ноги были в крови. Но она пнула одного из них прямо в пах, и он упал, скуля.

— Schlampe! — закричал третий.

Выстрел.

Тонкий, чистый, почти невесомый.

Через час.

Лена и Лиза вернулись, нашли Настю, взбудораженную, бледную. Они прочёсывали лес. Шли вдоль деревни. Искали до рассвета.

Нашли только тело.

Белла лежала у старого колодца. Глаза её были открыты. На губах — что-то похожее на усмешку. Но руки были связаны. Тело — изломано.

Рядом лежал обрывок бумаги. На нём — скомканный клочок её дневника. И только одна строчка:

“Я не боюсь умереть. Я боюсь забыть их имена.”

Когда Лена увидела тело — она упала на колени. Слёзы не шли. Просто руки дрожали. Лиза закрыла лицо ладонями. Настя стояла в стороне и не дышала.

— Она умерла сегодня? — прошептала Лиза.

— Сегодня её день рождения, — прошептала Настя.

Ночью они молчали. Не пели, не вспоминали. Только смотрели в огонь. И каждый видел в нём Беллу.

Лена тихо шептала:

— Прости, что не была рядом.

Они копали ночью. Без слов. Только приглушённый скрежет лопат по влажной земле, и шорох хвои под ногами. Лес казался недвижимым, как будто даже деревья скорбели.

Место выбрали неслучайно — под высокой сосной у холма, где в первый же месяц Белла, оглядывая округу, вдруг сказала:

— Если сгинем — здесь бы я хотела остаться. Тут тихо.

Теперь её слова стали пророчеством.

Лена шла впереди, держа в руках свернутую шинель. Внутри — тело Беллы. Она не плакала. Она сжимала зубы так, что скулы побелели. Время от времени взгляд её метался вверх, как будто она проверяла: видят ли звёзды эту несправедливость?

Настя стояла с фонариком, и лицо её было мокрое. Она больше не стеснялась слёз. Они лились сами. За Олю. За маму. За Беллу. За себя.

Лиза держала наготове сложенные страницы — вырванные листы из старой тетради Беллы, где та иногда что-то писала. Она прочитала вслух, шёпотом, так, чтобы услышал лес, но не небо:

«Если я погибну — пусть обо мне не говорят громко. Просто вспомните, как я смеялась. Как пела. Как шила вам повязки из старых тряпок. Просто — вспомните.»

И они запомнили.

Лена бросила первую горсть земли. Настя — вторую. Лиза — третью.

Ни креста, ни таблички. Только крошечный алый платок остался на сучке рядом — тот самый, который Белла всегда носила при себе. Тот, в который когда-то вытирала сопливого Алима, своего сынишку.

Теперь он стал её последним флагом.

Когда они вернулись в лагерь, не говорили. Никто не спал. Лена долго сидела, глядя в землю, а потом вдруг резко сказала:

— Мы найдём тех, кто это сделал. Даже если пройдёт сто лет. Я имена запомнила.

Настя лишь кивнула. Лиза подняла голову:

— Но сначала мы должны выжить.

Они остались втроём.

Из четырёх подруг.

…А в 1988 году.

Мишка сидел на полу у ног бабушки. Она рассказывала всё спокойно, почти сухо. Только в голосе её дрожали ноты боли.

— Она была такая красивая, — говорила Анастасия Павловна. — Всегда смеялась. Даже тогда… даже когда больно.

— А она… она правда кричала перед смертью? — шепнул Миша, замирая.

Бабушка кивнула.