Письмо на ту сторону

Двадцать девятая глава. Месть

Лагерь был мёртвенно тихим. Лена сидела на коленях у костра, сжимая в пальцах обугленный кусочек бинта, которым когда-то Белла перевязывала ей руку. Елизавета, бледная, как полотно, молча стояла у дерева, глядя в землю. Настя не могла заплакать — не было слёз. Осталась лишь боль, плотная и неподъёмная, как ржавая железная дверь, запертая изнутри.

Они нашли Беллу под утро. Бездыханную. Холодную. Брошенную, как вещь, под кустами в лесу. Она умерла в свой день рождения.

У Насти сжались кулаки. Лена молча достала карту — на ней было отмечено место, где по разведданным скрывался вражеский дозор. Там могли быть те самые, кто это сделал.

— Мы идём, — сказала Лена. Голос её звучал глухо, почти по-мужски. — Без доклада, без приказа. Просто идём.

Ночью они добрались до вражеского лагеря. Укрытые в еловых ветках, в полной тишине, как хищницы. Лиза впервые держала нож — по-настоящему. Она дрожала. Но Настя положила руку ей на плечо.

— Это за Беллу, — сказала она. — За Алима. За всех, кого они у нас отняли.

Первым был часовой. Он не успел крикнуть. Потом ещё один. А затем — как молния — прорыв в палатку с офицерами. Выстрел. Вспышка. Крик. Лена бросила гранату, не моргнув.

Всё длилось меньше десяти минут. Они оставили после себя пепел, кровь и тишину. Уходили под утро, в молчании. В глазах каждой горел огонь. Не от радости. Не от облегчения. А от боли, которую можно было утолить только вот так — действием. Ответом.

Они не радовались. Никто не кричал “мы победили”. Только Настя, идя по тропе, прошептала:

— Белла, сестра… Мы тебя не оставили.

Строцкий не сразу понял, что случилось. Он вернулся в лагерь ближе к вечеру — пыльный, вымотанный, с двумя пленными. Подошёл к костру. Лиза сидела с закусанной губой, Лена курила, откинувшись на камень, Настя резала ножом хлеб — медленно, точно, будто резала не хлеб, а чью-то плоть.

— Где Белла? — спросил он, не оборачиваясь.

Тишина.

— Где Белла?! — рявкнул, уже чувствуя в груди леденящий холод.

Настя подняла глаза. В них была пустота, такая, какую он не видел ни у кого. Только однажды — у женщины, стоявшей у могилы своего ребёнка.

— Её убили, — тихо сказала она. — На день рождения. Пытали. Потом выкинули в лесу, как собаку.

Лена выдохнула дым:

— Ты ведь говорил, что нас нельзя брать на задания без приказа. Так вот, Строцкий. Мы не спрашивали. Мы уже всё сделали.

Он побледнел. На мгновение сел на бревно. В руке дрогнула фляга. Потом ударил кулаком по колену так, что хрустнули пальцы.

— Кто?

— Трое. Может, четверо. Один из них выжил. Мы нашли следы шинелей, остатки бумаг. Это были не просто солдаты, — сказала Лиза. — Офицеры. Один был в чёрной форме — эсэсовец.

Он встал. Глаза налились кровью.

— Я лично их выслежу. Лично. И если хоть один из них дышит — он уже труп.

Он подошёл к Насте. Взял у неё из рук нож. И — впервые — опустился на колени.

— Простите. Простите, девочки. Это я вас сюда привёл. Это я не доглядел. Это моя вина.

Настя ничего не ответила. Она только закрыла лицо руками.

— Слушай меня, — Строцкий встал, и в голосе его звучал гнев. — Отныне никаких ограничений. Никаких бумаг. Ни штаб, ни комендант, ни я — никто не будет вас держать. Вы хотите найти остальных — ищите. Вы хотите выследить целую роту — ищите. Я даю вам всю информацию, весь резерв, разведку, боеприпасы. Это охота.

Он посмотрел на Лену.

— Ты же хотела мести? Теперь твоя месть — закон. Я это подпишу, если надо.

Лена, впервые за всё время, заплакала. Молча. Беззвучно. Просто слёзы на щеке, одна за другой.

— Спасибо, — сказала она. — Только она всё равно уже не услышит.

Строцкий прошёл мимо костра, бросив на землю карты.

— Начинайте с восточного сектора. Там база, которую они используют как перевалочную. Там же вчера прошёл эшелон. Если там хотя бы один живой, вы найдёте его.

Он остановился, развернулся и добавил:

— Только, девочки, умоляю… Возвращайтесь потом. Хоть кто-нибудь.

Настя сжала кулак.

— За Беллу. За Алима. За всё.

Они ушли на следующий день. Не как девушки. Не как солдаты. Как тени. Как мстители.

Первый выстрел — Елена.

Он был старым, осторожным, по-звериному чутким. Чёрная шинель, трость, круглые очки, маленький кабинет на окраине деревни. Его прикрыли, спрятали — бывший эсэсовец, теперь как будто мирный “фельдшер” в эвакуационном лагере.

Елена шла за ним четыре дня. Молча. Без сна. Без еды. Словно сама стала тенью.

Ночью она встала перед его дверью. Тихо. Он даже не услышал, как она вошла.

Он обернулся — и увидел её глаза.

— Кто вы?..

— Она была красивой. Чёрные волосы. Говорила на азербайджанском, пела песню на ночь своему сыну. Её звали Белла. Вы помните?

Он побледнел.

Она выстрелила. Один раз. Прямо в сердце.

Без крика. Без пощады. Без удовольствия.

Потом села на пол и долго смотрела в окно. Луна светила сквозь рваную занавеску. Белла бы не одобрила. Но Белла мертва.

Второй выстрел — Лиза.

Он был молчаливый, с квадратной челюстью, один из тех, кто смеётся, когда ломают руки. Его нашли в сарае у старого склада. У него был нож. У него был пистолет. Но Лиза вошла бесшумно, как кошка.

Он успел только поднять глаза.

— Ich bitte… — пробормотал он.

Она прижала к его горлу фотографию Беллы. Пожелтевший снимок, вырезанный из комсомольского билета.

— Ты помнишь её? Ты бил её, да? Ты молчал, когда её пытали.

Он попытался встать. Но она уже поставила пистолет к его виску.