Письмо на ту сторону

Тридцать четвертая глава «5 мая»

Часть I. После бури

Вечер медленно оседал на кухонное окно, за которым рассыпалось июньское небо. Лёгкий свет падал на лицо бабушки — на белоснежную прядь, на углы глаз, полные старинной боли, и на руки, сложенные на коленях. Мишка сидел рядом, прислонившись к её плечу. Он не мог отпустить этот момент, не мог отпустить её — и, главное, не мог отпустить историю.

— Бабушка… — тихо произнёс он. — А что было потом? Когда ты осталась одна?

Она молчала долго, будто в груди у неё шёл бой, такой же страшный, как тот, что она когда-то прошла. Потом заговорила — не громко, но с тем металлом, который Мишка знал: голосом человека, который выстоял.

— Потом… меня перевели. В другое подразделение. Мы с Юрием Аркадьевичем виделись ещё недолго, а потом он ушёл — в отставку, на пару месяцев. Он тоже не справлялся… Ты ж понимаешь, мы трое остались как будто после крушения. Без Беллы. Без Лизы. Без Лены.

Настя отвернулась к окну, но голос её не дрожал.

— Я помню, как в первой ночной смене, в новом подразделении, я встретила девочку. Рыженькую, веснушчатую. Такая была бойкая, целевая. И когда она уснула в блиндаже, я смотрела на неё — и видела Лизу. В другой раз — девчонка-осетинка, тёмные глаза, густые волосы, в ней было что-то от Беллы… А однажды на кухне медсанбата встретила девушку с длинными, тяжёлыми волосами, шатенку. Она играла на разбитом аккордеоне и улыбалась… и мне показалось, что я снова вижу Лену. Так они все были со мной. Всегда.

Мишка смотрел на неё, не мигая. Бабушка продолжала:

— 5 мая 1945 года… я попала под обстрел. Всё было глупо, бессмысленно. Просто не повезло. Пуля зацепила левое плечо, пробила насквозь. Меня отнесли в госпиталь. Семь дней. Семь долгих дней, в которых я металась между сном и бредом. И вот на восьмой день медсестра сказала: «Вы не слышали? Победа. Мы победили».

Мишка глубоко вздохнул. Он будто сам ощутил тот момент.

— А потом?.. — прошептал он

— Потом… я была уже совсем другой. Я остригла свои волосы — по уши. Всё равно, когда бежала от фашистов, однажды зацепилась косой за сучок, думала — конец. Ну и… не хотелось больше быть той, прежней. Всё сожгла. Начала сначала.

Настя замолчала. За окном легла ночь

— Бабушка… — тихо сказал Мишка, укрывшись одеялом, но не отводя взгляда от её лица, — а что было потом? Когда ты осталась совсем одна?

Анастасия Павловна сидела в кресле, усталая, но глаза её были ясными, как никогда. За окном июль 1988 года растворялся в мягком закате. Из кухни доносился тихий гул телевизора — шли вечерние новости, но никто их не слушал.

Она взглянула на внука, на его тонкие, нервные пальцы, зажатые в кулак, и глубоко вздохнула:

— Ты знаешь, Мишенька… когда осталась одна — это был, наверное, не конец, а начало новой тишины. Опустошение. Тишина внутри, в голове, в сердце, в теле. Всё как будто выжжено…

И она начала рассказывать.

Ранение и госпиталь

5 мая 1945 года, за три дня до Победы, Анастасия попала под миномётный обстрел. Её отбросило в кювет, осколок рассёк левое бедро, и ещё один — грудную клетку. Она потеряла сознание от боли и проснулась уже в госпитале. Ей сказали, что чудом осталась жива. Спала по шестнадцать часов в сутки, а в перерывах смотрела в потолок и пыталась вспомнить лица — Беллы, Лизы, Лены.

Ей казалось, что их можно будет воскресить, если просто не отпускать их образы. Настя молча перебирала в голове их голоса, смех, улыбки. Каждая девочка осталась в ней как боль и свет.

Победа

8 мая 1945 года кто-то принёс в палату гитару, кто-то — газету. Медсестра плакала и целовала раненых в лоб. Настя не плакала. Она лежала в своей койке, и в тот момент чувствовала только одно — что Победа пришла, но её разделить было уже не с кем.

Тишина победы — самая тяжёлая.

После войны

Когда её выписали, Настя отправилась домой. Смоленск лежал в руинах, родной дом сгорел. Она пошла к семейной могилке — увидела крест с именем матери, рядом — выцветший венок. Но могилки маленькой Зои не было.

— Не опознали, — прошептала она тогда. — Не нашли. А может… — голос её сорвался, — может, сбежала. Может, живёт где-то.

Позже она узнала, что Зоя действительно выжила. Девочка чудом спаслась, пряталась в подвале, а потом сбежала по болотам. Настя нашла её только через годы.

Нина исчезла. До сих пор неизвестно, где она. В госпитале работала, потом — след потерян.

Встречи с семьями

Настя отправилась к родственникам подруг.

В Говсане, под Баку, её ждали старики — бабушка и дедушка Беллы. Маленький Рустам играл в песке у ворот. Она передала им фотографию Беллы, письмо, в котором написала: «Ваша дочь умерла, как герой. Её не сломали. Ни пытки, ни страх, ни смерть».

Старики обняли её и не могли отойти от могилы целый день.

К бабушке и дедушке Лизы она поехала в Полтаву. Старики сидели на крылечке, держались за руки. Она протянула им письмо от самой Лизы — то, которое та написала перед смертью, но не успела отправить. В нём Лиза писала: «Если не вернусь — знайте, что была счастлива любить, и что у меня были самые добрые подруги».

В Вильном, к родителям Елены, она добралась в ноябре. Георг Мюллер уже был расстрелян в сентябре 1945. Мать Елены жила одна, с Виктором. Настя передала ей записку, в которой Елена перед боем написала: «Я верю, мама, что сыграю для тебя в Париже… если не здесь, то там, где музыка не умрёт никогда».

Возвращение к жизни

Настя вернулась в Смоленск, устроилась работать учительницей начальных классов. Вышла замуж за директора школы, родила дочь Екатерину. Муж пил, изменял. Настя развелась. Катю оставила себе.