Письмо никому

На берегу безымянной реки

Было так, есть, и, наверное, будет всегда, что подвиг одного, как правило, преступление, безалаберность других.

Когда-то испытывали самолет, такой революционной конструкции, что один его вид составлял военную тайну. Потому и запускали его подальше от глаз людских, в Зауралье. После испытаний оказалось, что вся эта схема – тупиковая ветвь, но сейчас речь не о том.

Суть в том, что в одном из полетов двигатель неожиданно стал чихать. Как оказалось, вместо зимнего топлива влили летнее, и оно стало загустевать прямо в баках. К тому же от вибрации отошли контакты на такой же экспериментальной рации. Не то что помощи – совета не спросишь. Возвращаться далече, да и как аэродром найти без электроники.

А под крылом самолета о чем-то невеселом и довольно однообразном пело вечнозеленое море тайги.

Конечно, был вариант: собраться, дергануть ручки катапульты. Наверняка бы по куполу парашюта и огненной проплешине в тайге его бы нашли. Но пилот был партийным и идейным – тогда иных и не держали. Он знал – за самолет заплачены народные деньги. Думал: дотянуть до побережья, садить машину на лед или на узкую полосу пляжа. Занятием это было рискованным для пилота – какой-то торос или случайное вмерзшее в песок бревно не давали шанса выжить летчику. Но появлялись незначительные шансы сохранить для страны летательный аппарат. Или хотя бы его часть.

И так бы, вероятно, шел над тайгой, прислушиваясь к кашлю двигателя, не дотянул бы до моря, разбился бы в лесу так, что хоронить нечего было бы.

Но тут под крылом промелькнуло взлетное поле.

Это казалось невозможным – на картах не значилось ничего подобного. И на втором заходе пилот посадил машину. Долго сидел в кабине, ожидая, что появятся механики, заземлят самолет, подадут лестницу.

Но ничего не происходило. Не открылась ни одна дверь, ни один человек не вышел к нему. Да что там. Солнце уходило на буржуазный запад. Но ни в одном окошке, ни в одном ангаре не загорелся огонек. Аэродром был пуст.

Пилот отстегнулся от ремней, проводов и шлангов, поднял фонарь, выбравшись из кабины, прошел по консоли крыла и спрыгнул на землю.

Прошелся по базе-призраку. Зашел в ангары. Нашел бочки с бензином, консервы с истекшим сроком давности, но сухари в герметичной упаковке были будто бы съедобны. Пилот не был голоден – его удивило другое: как на бочках с бензином, так и на провианте свои крылья распростер немецкий орел.

Но дело было к ночи, надо было как-то устраиваться на ночлег.

Неправдой было бы сказать, что утром пилот заправил свой самолет и улетел. Вместо керосина, необходимого для реактивного двигателя, в немецких бочках плескался бензин. Не смог он и отремонтировать рацию – все же был он пилотом, а не радистом.

Он сделал единственное, что было в его силах. Он выжил. Пережил ночь в холодном бараке, смог проснуться. Разложил ветки, облил их бензином и когда услышал рев моторов поисковой партии, чиркнул спичкой.

Его вывезли на стареньком винтовом самолете, а вот с его сверхсекретной машиной пришлось повозиться дольше. Но опять же – не в ней суть.

Дело в самой этой взлетной площадке.

Перед тем, как взлететь, пилот транспорта спросил у потерпевшего бедствие:

- Видел?..

Отрицать было бесполезно.

- А что это такое?

«Терпелец» только пожал плечами. Он был неболтлив, с младых ногтей привыкший видеть только то, что разрешает Партия, толковать события лишь так, как это дозволено линией все той же Партии. Это умение вместе с небестолковой головой сделали позже из него генерала. Он, разумеется, не был бесхребетной тварью – просто так его воспитали. Впрочем, с этого момента к нашей истории он отношения не имеет.

Еще до того, как был увезен экспериментальный самолет, на базу прибыла комиссия, которая должна была установить, откуда за Уралом могло взяться это «эхо войны» - немецкая авиабаза. Вероятно, посыпались бы головы, но за давностью лет виноватых не нашли. Выяснили только «как» и «зачем».

В войну немцы довольно скоро поняли, что войну они проигрывают не только на полях сражений, под Москвой и Ленинградом. Победа ковалась в тылу, за Уралом. И ничего с набиравшими обороты предприятиями сделать было невозможно, у бомбардировщиков банально не хватало дальности. Был объявлен конкурс на создание «уральского» бомбардировщика, но его результаты явно опоздали.

Но до его завершения в тылу Советского Союза было построено несколько авиабаз – доставляли технику и боеприпасы, на подлодках, ставили ангары, рыли блиндажи, укладывали взлетную полосу. Размах был широким: хочешь – лети бомбить Сибирь, хочешь – сжимай хватку на Северном Морском пути.

Так была построена и эта база. По найденным бумагам определили ее название: «Айсштосс» - «Ледяной удар».

Неизвестно, взлетал ли с нее хоть один самолет, но если это и так, то никакой роли в войне база не сыграла.

Через двадцать лет над ее судьбой задумались: что с ней сделать – срыть? Взорвать? Но кому-то в голову пришла мысль – а не использовать ли ее по назначению, то есть военной базой. Предложение приняли, даже название не сильно и переделали – вместо «Ледяного удара», стали именовать ее «Ледяным щитом». Щит – это в том плане, что держава по легенде миролюбивая. А насчет льда вовсе никакого вранья – копни землю поглубже и будет тебе вечная мерзлота.