Плаха для императора

Пролог. Запах грозы

Из лекции магистра Талиндриэль по сравнительной расовой физиологии, первый семестр:

«Демоны — единственная раса, чей нос видит больше, чем глаза. Они чуют не запах тела, а отпечаток души. Если демон говорит, что вы пахнете грозой, медом или пеплом, — не обольщайтесь и не пугайтесь. Это всего лишь химия. Правда, химия, которую мы, эльфы, так и не научились воспроизводить в лабораторных условиях. Пока не научились».

Солнце убивало его.

Не быстро — быстро было бы милосердно. Солнце убивало его медленно, сантиметр за сантиметром, луч за лучом, как будто смаковало процесс. Оно наползало на площадь с рассветом, сначала лизало босые ступни, потом принималось за лодыжки, колени, бедра, и к полудню добиралось до лица — и тогда Рейв закрывал глаза и представлял, что он уже мертв.

Не помогало.

Мертвые не чувствуют, как трескаются губы. Мертвые не считают капли пота, скатывающиеся по вискам, — просто потому что пот давно кончился. Мертвые не прислушиваются к собственному сердцу, которое колотится все медленнее, как часы с заканчивающимся заводом, и каждый удар отдается в висках тупой, ноющей болью.

Рейв слушал свое сердце и ненавидел его за то, что оно все еще бьется.

Позорный столб стоял в самом центре рынка рабов — грубо отесанное бревно, вкопанное в утоптанную землю. Земля вокруг была вытоптана до каменной твердости, и в трещинах запеклось что-то темное, бурое — то ли старая кровь, то ли пролитое дешевое вино, то ли и то и другое. К столбу были прибиты железные кольца, от которых тянулись цепи к его ошейнику и запястьям. Цепи были короткими — не сесть, не лечь, только стоять, прислонившись спиной к шершавому дереву, которое за день нагревалось так, что, казалось, прожигало кожу даже сквозь лохмотья.

Рейв не помнил, сколько дней он здесь стоит.

Сначала он считал рассветы. Потом сбился. Потом перестал пытаться.

Торговец — Зиг Морган, жирный, потливый, с золотыми перстнями на пальцах-сосисках и вечно влажными губами — проходил мимо каждое утро, брезгливо кривился и говорил своему помощнику: «Еще жив? Ну-ну». И шел дальше, к клеткам с товаром посвежее.

Еду Рейву перестали давать через три дня после того, как выставили к столбу. Воду — через пять. Если бы не ночной дождь — короткий, редкий, едва намочивший землю, но все же донесший до его губ несколько капель, — он бы уже не дышал. Дождь пах пылью и медью — так пахнет вода в городе, где слишком много железа и слишком мало зелени. Рейв ловил капли пересохшим ртом, запрокинув голову, и чувствовал, как они скатываются по горлу, холодные и безвкусные, и думал, что это самое вкусное, что он пробовал за всю свою жизнь.

Императорскую жизнь. Бывшую.

Рога спилили в первый же день плена. Он помнил каждую секунду этого процесса — не потому что хотел помнить, а потому что тело отказывалось забывать. Грубый железный инструмент, больше похожий на плотницкую пилу, чем на что-то, чем можно касаться живого существа. Четыре человека держали его, хотя он и не сопротивлялся — ошейник уже тогда душил волю, превращая любую мысль о борьбе во вспышку боли. Пятый пилил. Звук был такой, будто ломали кость внутри головы, и этот звук до сих пор иногда возвращался к нему во сне.

Когда все закончилось, он потерял сознание. Очнулся уже с обрубками вместо рогов — уродливыми, неровными, кровоточащими пеньками, которые потом, когда раны затянулись, стали похожи на старые сучки на мертвом дереве. Он прятал их под повязкой. Не из стыда — стыд умер раньше, чем рога. Просто повязка хоть немного спасала от солнца.

Рынок рабов жил своей жизнью — шумной, вонючей, равнодушной.

Где-то справа надрывался торговец, расхваливая партию молодых орков с севера: «Выносливые, сильные, идеальные для каменоломен! Берете троих — четвертого в подарок!» Орки молчали, глядя в землю. От них пахло страхом — кислым, резким, как прокисшее молоко. Рейв чувствовал этот запах даже сквозь вонь рынка, даже сквозь собственное умирание.

Где-то слева плакала женщина — человек, судя по голосу. Ее только что продали, и она умоляла нового хозяина не разлучать ее с ребенком. Хозяин — толстый купец в бархатном камзоле, нелепом для такой жары, — отмахивался от нее, как от назойливой мухи. Ребенка купил кто-то другой. Женщина рыдала, и ее запах — соль, молоко, отчаяние — накрывал площадь волной, от которой у Рейва сводило скулы.

Он ненавидел этот рынок.

Не за то, что его здесь продали. Не за то, что спилили рога. Не за то, что выставили умирать у позорного столба.

Он ненавидел этот рынок за запахи.

Обостренное обоняние — дар и проклятие всех высших демонов. Дар, когда ты идешь по следу врага или чувствуешь приближение грозы за полдня до того, как она разразится. Проклятие — когда ты прикован к столбу в центре рынка рабов и не можешь закрыть нос.

Рынок пах смертью. Не той чистой, почти торжественной смертью, что приходит на поле боя, — с запахом железа, дыма и разгоряченной плоти. Рынок пах смертью грязной, медленной, унизительной. Потом, который не смывали неделями. Гноем из незаживающих ран. Кислым дыханием голодных. Прогорклым жиром, на котором жарили пирожки для надсмотрщиков. Калом и мочой — никто не заботился о том, чтобы отводить рабов в отхожее место. И надо всем этим — сладковатый, приторный запах благовоний, которые жгли в палатке Зига Моргана, чтобы перебить вонь.