Пламя Чёрной Башни том 2

Глава 4. Мир в огненных красках

Яньлин не помнил, когда понял, что видит мир иначе, чем другие.

Для него это всегда было естественно — так же естественно, как дышать, как чувствовать тепло огня, как просыпаться в объятиях матери после очередного приступа. Он не знал, что такое «видеть глазами». Не знал, как выглядят цвета, формы, лица. Но он видел другое.

Он видел свет.

Не тот свет, о котором говорили взрослые — солнечный, лунный, свет свечей и факелов. Его свет был живым. Он пульсировал, струился, танцевал. Каждое существо, каждый предмет, каждый камень в стенах башни имел свой свет — свою ауру, как называла это мама. И Яньлин читал эти ауры так же легко, как другие дети читали книги.

Чёрная Башня для него была не зданием из камня и дерева. Она была огромным, древним существом, сотканным из тысяч огненных нитей. Они переплетались в стенах, бежали по коридорам, спускались к самому сердцу башни — к источнику, который сиял так ярко, что иногда Яньлину приходилось «отводить взгляд».

И башня знала его.

Это тоже было естественно. Он родился здесь, был принят источником, вырос в этих стенах. Башня помнила каждый его шаг, каждое прикосновение. И отвечала ему — по-своему, на языке, который понимал только он.

— Покажи мне дорогу к папе, — прошептал Яньлин, прижимая ладонь к стене.

Ему было пять лет — или около того, он не очень следил за счётом. Маленький для своего возраста, худенький, с вечно растрёпанными чёрными волосами и золотыми глазами, которые никогда не фокусировались на собеседнике, но всегда — всегда — видели то, чего не видели другие.

Стена откликнулась.

Огненная линия вспыхнула под его пальцами — тёплая, приветливая. Побежала вперёд, указывая путь. Яньлин улыбнулся и пошёл за ней, уверенно ступая по коридорам, которые для других были лабиринтом.

Он знал, что выглядит странно — маленький слепой мальчик, идущий один по огромной башне, не касаясь стен, не спотыкаясь, не сбиваясь с пути. Стражи, которых он встречал, кланялись ему — он видел, как склоняются их ауры, алые с золотыми прожилками верности. Ученики, пробегавшие мимо, замедляли шаг, шептались за спиной. Он слышал их слова: «Младший господин», «Сын главы», «Бедняжка, такой маленький и уже...»

Яньлин не обижался. Он знал, что они не понимают. Не понимают, что он не бедняжка. Что его мир — не темнота, как им кажется, а свет. Столько света, что иногда он захлёстывал, ослеплял, и тогда приходилось закрывать глаза — хотя какая разница, открыты они или нет? — и ждать, пока всё успокоится.

Огненная линия свернула за угол, нырнула в стену — и стена расступилась.

Это был тайный проход, один из многих, которые башня открывала только для него. Узкий коридор, ведущий прямо в отцовский кабинет, минуя залы и лестницы. Яньлин проскользнул внутрь, чувствуя, как стена смыкается за его спиной.

Папин кабинет сиял.

Ярчайшее алое пламя — такое яркое, что почти белое в центре — заполняло комнату. Папа. Его папа, глава Чёрной Башни, самый могущественный заклинатель огня в мире. Для других он был грозным, пугающим, тем, чьего взгляда боялись. Для Яньлина он был теплом. Самым надёжным теплом во вселенной.

— Яньлин? — голос отца — глубокий, чуть хрипловатый. — Откуда ты взялся?

— Из стены, — честно ответил Яньлин, подходя ближе.

Алое пламя колыхнулось — папа рассмеялся.

— Из стены, значит. Башня опять для тебя старается?

— Она меня любит.

— Ещё бы она тебя не любила. — Сильные руки подхватили его, усадили на колени. — Ты её любимчик. Мой тоже, кстати.

Яньлин прижался к отцу, впитывая его тепло. Здесь было хорошо. Здесь было безопасно.

— Папа, а ты занят?

— Немного. Но для тебя у меня всегда есть время. Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто хотел к тебе.

Алое пламя стало мягче, теплее. Папа обнял его крепче.

— Тогда сиди. Мне нужно дочитать пару докладов, а потом можем пойти к источнику. Хочешь?

— Хочу!

И Яньлин сидел, прислонившись к отцовской груди, слушая шелест бумаги и ровное биение сердца. Иногда папа читал вслух — что-то про поставки зерна, про границы, про какие-то переговоры. Яньлин не всё понимал, но слушал внимательно. Папа всегда говорил с ним как со взрослым. Никогда не отмахивался, не говорил «ты ещё маленький» или «тебе не понять». Объяснял всё, что Яньлин спрашивал. Отвечал на самые странные вопросы.

— Папа, а почему у командира Вэя в ауре есть серая полоса?

— Серая? — папа задумался. — Наверное, старая рана. Он был ранен в бою много лет назад, и шрам остался не только на теле, но и на энергетическом контуре.

— А у тебя тоже есть?

— Есть. Много. Хочешь, покажу?

И папа показывал — опускал щиты, позволял Яньлину «рассмотреть» его ауру вблизи. Яркое алое пламя с тёмными прожилками — следы боёв, потерь, боли. И золотая нить, тянущаяся куда-то вдаль — к маме, связь душ, которая соединяла их навсегда.

— А почему ты не ругаешь меня, когда я шалю? — спросил Яньлин однажды. — Мама ругает. А ты смеёшься.

— Потому что твои шалости смешные, — ответил папа. — И потому что я сам в детстве шалил так, что наставники седели. Так что я не имею права тебя ругать. Но не говори маме, что я так сказал.

Яньлин хихикнул. Папины секреты были лучшими секретами в мире.

***

Мама была другой.

Её свет — тёплое золотое пламя — не обжигал, не ослеплял. Он обволакивал, согревал, защищал. Когда Яньлин был совсем маленьким и приступы случались каждый день, этот свет был первым, что он видел, приходя в себя. Мамины руки, мамин голос, мамино пламя.

«Мама здесь. Мама тебя никому не отдаст».

Он помнил эти слова, хотя был слишком мал, чтобы понимать их тогда. Помнил ощущение — безусловной, яростной, всепоглощающей любви. Мама любила его так сильно, что это было почти больно. И он любил её так же.

— Яньлин, — её голос из-за двери. — Яньлин, ты где? Урок начался четверть часа назад!

Ой.

Яньлин замер в своём укрытии — крошечной комнатке за книжными полками библиотеки, которую башня открыла специально для него. Он прятался здесь от урока каллиграфии, самого скучного урока в мире. Какой смысл учиться красиво писать, если он не видит написанное?