Пламя Чёрной Башни том 4

Глава 24. Новый дом

Дни в Звёздной башне складывались в недели, недели — в месяцы.

Лисян обживалась.

Это было странно — привыкать к башне, которая была полной противоположностью её родного дома. Здесь не было яркого солнца, не было шума и смеха, не было тепла, к которому она привыкла с детства. Здесь был мерцающий серебристый свет, тишина и прохлада. Но постепенно она начала находить в этом свою красоту.

Заклинатели тьмы привыкали к ней. Сначала они смотрели на неё настороженно — огненная в их башне, яркая, тёплая, такая чужая. Но Лисян не пыталась их изменить. Не пыталась сломать старый порядок или переучивать местных целителей. В конце концов, все здесь были взрослыми людьми со знаком целителя. Она сама изучала специфические местные приёмы, проблемы, болезни.

Никто не оспаривал её место верховной целительницы. Все приняли это как должное — и это удивляло её больше всего.

— Почему? — спросила она однажды у старшей целительницы Линь Мэй.

Та посмотрела на неё спокойными тёмными глазами.

— Потому что вы сильнее нас, госпожа. И добрее. И хранитель выбрал вас.

— Но я чужая. Огненная.

— Вы несёте тепло, — Линь Мэй чуть улыбнулась. — Мы давно его не чувствовали.

Единственными железными требованиями Лисян было то, что никому в её владениях не должно быть больно и страшно.

— Сначала снять боль, — говорила она целителям. — Потом успокоить. Потом лечить. Человек, который страдает и боится, не может исцелиться.

Целители слушали, кивали, выполняли. И постепенно лечебница менялась.

Не внешне — те же тёмные стены, тот же мерцающий свет. Но атмосфера стала другой. Мягче. Теплее. Пациенты больше не сжимались от страха, когда к ним подходили. Они знали — здесь им помогут. Здесь им не будет больно.

Лисян сама в своих владениях была всегда спокойной, ласковой, щедро делящейся своей силой. Она научилась держать свои эмоции под контролем, не выражать их слишком бурно, чтобы не пугать окружающих. Это было непросто — огненные не созданы для сдержанности. Но она училась.

И заклинатели башни стали тянуться к ней. Как к тёплому очагу посреди холодной ночи. Ей начали улыбаться — робко, неуверенно, словно разучились это делать. Позволяли себя обнимать — сначала замирая от неожиданности, потом расслабляясь в её объятиях. А у неё всегда была для всех улыбка и тёплое слово.

И особенная улыбка — для него. Чжоу Шэн часто заходил к ней в лечебницу. Просто взглянуть. Обменяться словом. Выпить чай вместе. Он появлялся в дверях — высокий, бледный, в чёрных одеждах — и его глаза сразу находили её. А она поднимала голову, чувствуя его присутствие ещё до того, как видела, и улыбалась. Той особенной улыбкой, которая была только для него.

— Хранитель, — кланялись целители.

— Продолжайте, — он проходил мимо них к Лисян. — Я ненадолго.

Ненадолго превращалось в час. Они сидели в углу лечебницы, пили чай, разговаривали о делах башни. Или просто молчали рядом — это тоже было хорошо.

Они научились присматривать друг за другом. Если Лисян видела, что Чжоу Шэн опять чуть держится на ногах — бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые едва заметно дрожат — она утаскивала его в отдельную комнату.

— Шэн, — говорила она строго. — Сядь.

— Лисян, у меня дела...

— Дела подождут.

Она поила его зельями — восстанавливающими, укрепляющими. Кормила, заставляла отдохнуть — хотя бы час, хотя бы полчаса. И целовала. И рассказывала, как она его любит.

— Ты невозможный, — шептала она, гладя его по волосам. — Самый невозможный человек на свете.

— Я знаю, — он закрывал глаза, позволяя её теплу окутать его. — Ты мне уже говорила.

— И скажу ещё сто раз.

Если Чжоу Шэн видел, что Лисян опять отдала слишком много сил — что её огонь горит тускло, что она покачивается на ногах, что её улыбка стала натянутой — он уводил её.

Или даже уносил, если она сопротивлялась.

— Шэн! Поставь меня! У меня пациенты!

— Целители справятся.

— Но...

— Это не обсуждается.

Он приносил её в покои, заставлял лечь, укрывал одеялом. Приносил вкусное — сладкие пирожки, которые она любила, фрукты, мёд. И рассказывал, как он её любит. Тихо. Неуверенно. Словно каждый раз заново учился произносить эти слова.

— Ты моё солнце, — шептал он. — Моя единственная.

И Лисян таяла — каждый раз, как в первый.

Когда Лисян освобождалась от дел, она приходила в кабинет Чжоу Шэна.

Она устроила там себе уютное место — ковёр с подушками у камина, который сама и зажгла. Это был её маленький уголок тепла посреди тёмной башни.

Они занимались своими делами — она разбирала записи, составляла планы, писала отчёты. Он читал документы, подписывал приказы, отправлял распоряжения. Иногда переговаривались — о делах, о башне, о пустяках.

— Шэн, ты знал, что у заклинателя Ли Вэя скоро день рождения?

— Нет.

— Ему исполняется тридцать. Нужно что-то придумать.

— Мы не празднуем дни рождения.

— Теперь будете.

Он не спорил. Он давно перестал спорить с ней в таких вещах.

Потом Лисян засыпала — прямо там, на подушках, свернувшись клубочком. Чжоу Шэн поднимал голову от документов, видел её спящую и улыбался. Той редкой улыбкой, которую видела только она. Он подходил, поднимал её на руки — такую лёгкую, такую тёплую — и нёс в её покои. Укладывал в кровать, укрывал одеялом, целовал в лоб.

И уходил — к своим обязанностям хранителя. Ночь принадлежала башне. Чжоу Шэн проводил её с источником — спускался в сердце башни, погружался в живую тьму, слушал её голос. Это было его время, его служение, его долг.

Но теперь, когда рассвет окрашивал небо в серые тона, он возвращался. В покои Лисян. Он тихо открывал дверь, скользил внутрь, как тень. Раздевался и ложился рядом с ней — осторожно, чтобы не разбудить.

Но она всё равно чувствовала его.

— Шэн, — бормотала она сквозь сон, придвигаясь ближе.