Пламя двух миров.

Глава 5.

Глава 5.

Голоса над озером

Утро пришло в дом тихо, как кошка, — мягкими лапами света на полу, шелестом листвы за окном, паром из кружки, которую Дарья держала обеими руками, делая вид, что пьёт не странный местный настой, а вполне земной чай с бергамотом. На столе лежала карта окрестностей, покрытая тонкой сетью заметок Риона: крестики — «заменить балки», кружочки — «вырыть новые столбы», стрелки — «дренаж». Дарья добавила к этой суровой архитектурной геометрии свои маленькие рисунки — круглый очаг с лавками, грядки с мятой и розмарином, полку для банок, которым ещё только предстояло стать вареньем.

Золотой дракончик следил за процессом из-под занавески, высунув морду на солнечное пятно. Серебряный занимался важным делом — охранял подоконник; болотный лежал возле порога, положив голову на лапы, как сторожевой пёс с характером философа. Дарья ощущала их присутствие так же ясно, как привычные земные вещи: ключи в кармане, телефон, которого здесь не было, и невидимый список дел, бесконечный, как лента кассы.

За воротами загрохотало — коротко и делово. На двор въехала повозка с лесом и черепицей; за ней, подбивая шаг, шли мужчины, которых вчера собрал Рион. Он появился последним: плащ перекинут на плечо, рукава закатаны, волосы стянуты ремешком. Пахло деревом, смолой и влажной землёй.

— Начинаем с крыши, — сказал он без приветствий, будто «доброе утро» — это лишняя трата времени. — Эйрик придёт к полудню со своими лестницами. К полудню же подвезут известь.

— А пирожки? — невинно уточнила Дарья.

— Пирожки приносит жизнь, — отозвался он сухо, но в уголках губ мелькнуло: заметил шутку, оценил, спрятал.

Работа закипела. Воздух наполнился звонами, стуком, покрикиваниями, запахом свежей щепы. Мужики двигались, как хорошо смазанный механизм: один отдаёт, другой принимает, третий измеряет и кивает так, будто от этого кивка балка ложится точнее. Дарья втиснулась в этот хоровод с ведром гвоздей и мотком верёвки, и с удивлением поняла: её тело помнит ритм — не строительный, а торговый. Там она ловила взгляд покупателя, здесь ловит взгляд плотника; там подставляла пакет, здесь подаёт молоток. И в обеих жизнях спасает чувство, где ты нужен прямо сейчас.

— Леди, — крикнул рыжий с веснушками, — подайте молоток покороче, не этот, а тот, с зазубриной!

— Имя есть у твоего молотка? — уточнила она, роясь в ящике. — Или ты всех их Мишками кличешь?

— Этот — Кусачий, — серьёзно сказал он. — Он по пальцам чаще других бьёт.

— Сочувствую вашим пальцам, — прокомментировала Дарья и выкатила к лестнице бочку с водой: «чайник на колёсах» по-местному.

Эйрик появился без опозданий — загорелый, пахнущий озером, с двумя лестницами на плечах и собранными в пучок отполированными щитами. Собака-гигант трусила рядом, обнюхивая дракончиков с любопытством, в котором было ровно столько уважения, сколько у уличного кота к дворовому псу.

— Леди, — кивнул Эйрик, — крыша у вас… поэзия. Рваный размер, ломанный ритм.

— Мне нравится белый стих, — ответила Дарья. — Но давайте попробуем рифмованный.

— Рифмованный — так рифмованный, — ухмыльнулся он и ловко взлетел на крышу, будто у него вместо ног пружины.

Золотой вовремя подкинул в голову Дарьи ровное, как басовитая нота: Смотри. Учись. Выбирай верных.

— Записываю, капитан, — отозвалась она мысленно. — Верные — это те, кто не роняет меня с крыши.

К полудню двор превратился в выставку временных конструкций. Лестницы — как ноты на пятилинейке; доски — как такт за тактом; глиняные корыта с раствором — как низкие барабаны. Дарья, вооружившись щёткой, оттирала от старой печи вековую копоть, мысленно споря с прошлым: «Я — не штукатур. Я — хозяйка», и сразу поправлялась: «Я — штукатур, когда надо, а надо — сейчас».

Грета принесла пироги — горячие, с луковыми перьями и чем-то похожим на молодой сыр. Мальчишка сел на ступеньку и шепнул серебряному:

— Я тебя не боюсь.

Серебряный изобразил хищную мину, но шепнул в ответ — только для Дарьи: Он меня боится по правилам, как нужно бояться огня и воды. Это мудрое «боюсь».

Дарья кивнула — себе и им обоим. Мудрое «боюсь» — хорошая вещь для мира, где над озером ходят тени крыльев.

Её «офис» расположился на крыльце: карта, список покупок, список долгов (подчёркнутое Рионом «НЕ ВЛЕЗАТЬ БЕЗ СМЕТЫ»), рядом — маленькая миска с жареными луковыми чипсами (спасибо, Грета) и фляга с водой. Она ловила голоса: чужие, свои, шёпот листьев, глухие удары молотков. И в этих голосах — новый, незваный: далёкий, как вызываемый по старому радиоприёмнику.

Ты слышишь нас?

Дарья подняла голову. Золотой неподвижно смотрел на озеро, зрачок — вертикальная черта, отражающая тонкую полоску света.

Слышу, — ответила она, не открывая рта.

Не мы. Другие.

И тогда она их услышала — не ушами, кожей. Ветер принёс детскую считалку — лёгкую, прыгающую, как камешек по воде. По дороге, туда, где роща соприкасается с лугом, шла стайка ребятишек. Мяч катился по пыли, сандалии выбивали ровный «цок-цок», и девчонка с двумя косичками, прыгая через тень дерева, пела:

— Три огня — один костёр,
три звезды — один узор,
три пути — одна тропа,
где придёт чужая па…

— Па? — переспросил мальчишка.

— Па-па-па! — хихикнула девчонка и убежала дальше, а звук растворился в дне, наполненном делом.

Дарья проводила их взглядом. По спине пробежал холодок, будто на нее, только что распаренную работой, плеснули водой из озера. «Чужая па…» — падчерица? попаданка? пустота? Слова липли, как мука к пальцам.

— Что это было? — тихо спросила она у золотого.

Пыль старой песни. Её поюто— давно. Мы слышали её, когда не были с тобой.

Серебряный встряхнул крылом — коротко, нервно. Болотный приподнял голову, показал тонкий розовый язык и вдруг съел шевельнувшийся в траве листочек, будто собирал в себя звуки, запахи, кусочки будущего.

К вечеру крышу закрыли на половину, и эта половина внезапно изменила всё: дом стал дышать иначе — не как больной, которому открыли окно, а как человек, которому вернули плечо. Мужики работали, не торопясь, но без остановок; Рион время от времени уходил за калитку — «смета на завтра», — возвращался с новыми списками и чёткой сеткой задач. Эйрик спорил с ним ровно настолько, чтоб не зазнавался, и соглашался ровно настолько, чтоб дело шло.