Пламя и Луна. Те, кто были забыты

Глава 3. Когда память спит

Её звали Авейра, и рядом с ней, сжав крошечную ладошку в руке, стояла младшая сестра — Миэла, шестилетняя девочка с испуганными глазами, которые неотрывно следили за лицом старшей, будто та одна могла защитить их обеих от всего, что ждёт за этими дверями. Они держались друг за друга так крепко, будто одно неверное движение могло навсегда разорвать эту связь, унести кого-то в небытие.

Им было восемь и шесть лет, и они ничего не помнили. Не знали, откуда пришли, не знали, кто привёз их сюда, не знали ни лиц родителей, ни звуков их голосов — лишь два своих имени, звучащих в голове, как остатки сна, да уверенность в том, что они сёстры. Это было единственным, что имело значение, единственным, что давало опору.

И всё же, в сознании Авейры упрямо оставалась одна сцена — едва различимый образ, как будто покрытый туманом: голос, мягкий и тёплый, просивший её быть рядом с сестрой всегда, оберегать её любой ценой, защищать, не отпускать. Лица того, кто говорил, она не помнила. Не знала, был ли это сон или реальность, но знала точно — она пообещала. Это обещание врезалось в неё глубже любых ран, оно стало её внутренним законом, её природным рефлексом, её смыслом.

Карета, в которой их везли, скрипела на поворотах, и женщина в чёрной мантии, сидевшая впереди, не произнесла ни слова за всю дорогу. Авейра не пыталась её спрашивать, а Миэла всё время прижималась к ней, боясь взглянуть в окно. Стены детского дома, к которому их привезли, казались не просто старыми и облупившимися — они будто наблюдали, как новые дети входят внутрь, чтобы раствориться в нём, стать такими же — серыми, тусклыми, безымянными.

В комнату, где им предстояло жить, их провела молчаливая женщина с усталым лицом. Комната была общей — на десятки детей, кровати стояли вплотную, воздух стоял тяжёлый, пропитанный пылью, старой едой и чем-то безымянно-тоскливым. И уже в первые минуты стало ясно, что здесь не ждут, не принимают, не радуются новым лицам.

Голоса детей, сначала весёлые и неразборчивые, затихли, когда Авейра с Миэлой вошли. А потом — вспыхнули, но теперь уже другими оттенками: насмешкой, презрением, издевкой.

— О, смотрите, новенькие, — насмешливо протянул рыжий мальчишка, вытягивая шею, — прямо принцесски! Потерялись? Где ваша мама?

— Она за вами не вернётся, — бросила девочка с веснушками, хмыкнув.

Слова резали воздух, как ножи. Миэла сжалась, её пальцы стали ледяными, и Авейра чуть наклонилась к ней, как будто прикрывая собой. Она не ответила. Она смотрела прямо.

Один из мальчиков, постарше, с весёлым лицом, в котором не было ничего доброго, подошёл ближе, ухмыляясь. Он дёрнул Миэлу за косу, резко, без причины — только чтобы унизить, только чтобы показать, кто в доме хозяин.

Миэла зажмурилась, захныкала, прижалась к Авейре, но та не колебалась ни секунды. Она вышла вперёд, вырвав ладонь, и нанесла удар — быстрый, точный, прямо в нос обидчику. Хлопок мяса о кость, крик, кровь — и тишина. Остальные замерли.

— Не смейте к нам приближаться, — сказала она, низко и чётко, в голосе было столько стали, сколько не бывает у восьмилетней девочки, — В следующий раз сломаю что-нибудь по-настоящему.

Комната отреагировала не сразу. Кто-то хмыкнул, кто-то отвернулся. Остальные, почувствовав, что у этой парочки есть зубы, начали вести себя осторожнее.

Позже, когда наступила ночь, и гул голосов стих, Авейра и Миэла легли на свои кровати, стоящие рядом. Но они не спали. Просто лежали, прижавшись друг к другу спинами, держа руки сцепленными под одеялом.

— Ави, — прошептала Миэла.

— М?

— Ты всегда будешь со мной?

Пауза длилась чуть дольше обычного. Но когда ответ прозвучал, он был тихим, но твёрдым, как клятва, выбитая в камне.

— Всегда.

Она не знала, как именно исполнит это слово. Не знала, возможно ли это. Не знала, сколько боли, грязи и крови будет впереди.

Но одно было ясно: если кто-то тронет Миэлу — она разрушит всё, даже если при этом разрушит и себя.