Пламя и Луна. Те, кто были забыты

Глава 6. Где свет не дотягивается

Детский дом не был домом. Это было место, где забытых собирали в кучу и ждали, пока они либо затухнут, либо ожесточатся.

Здесь не спрашивали, кто ты и откуда. Здесь не интересовались. Здесь выживали.

Коридоры были тёмные, с облупленными стенами, пол скрипел, словно жаловался на каждый шаг. Детей было много — и почти все носили в глазах тень. Полукровки, сироты, выброшенные. Воспитатели были строги, как надзиратели, и равнодушны, как камни. Один взгляд — и ты уже знал: если оступишься, никто не поднимет. Здесь уважали силу и боялись слабости. Здесь эмоции были слабостью.

Авейра не помнила многого о более раннем детстве. Только руку Миэлы, сжимающую её пальцы до боли, и ощущение, что она должна защитить. Обещание, данное матери, стерлось в словах — но не в теле. Оно пульсировало где-то глубоко под кожей: быть рядом и беречь.

С первых дней они держались вместе. И это злило. Особенно — Рорика.

Он был старше, крупнее, хитрее. Его слушались. Он дрался лучше всех и не знал страха. Мальчик с рассечённой губой и волчьим взглядом. Когда в первый день он дернул Миэлу за косу, Авейра ударила его. Не из страха — из ярости. С кулака. В лицо. Прямо. Он упал — и запомнил.

С тех пор — она была на его прицеле.

Жизнь в приюте текла, как застоявшаяся болотная жижа: дни сливались в липкий поток. Скудная еда, вечные окрики, драки в коридорах, ночные рыдания и разговоры шёпотом. Миэла адаптировалась с трудом — часто скулила ночами, держалась за сестру, как за спасательный круг. Авейра же стояла на ногах, будто каждый день был тренировкой на выживание. Спина прямая, лицо — безмолвное.

Гирта, главная воспитательница, носила серое платье и тяжёлые башмаки. Её лицо было острым, как осколок стекла, а взгляд — как линза, через которую всех судили одинаково. Справедливость у неё была простая: виноват — тот, кто не симпатичен.

Однажды ночью, когда приют спал, обнявшись в тяжёлом храпе и посапывании, две девочки лежали под одним одеялом, глядя в потолок. Месяц пробивался сквозь мутное оконце, отбрасывая тусклую серебристую полоску на стену. Из соседней комнаты доносился скрип пружин и приглушённые всхлипы — кто-то снова не мог справиться с одиночеством.

— Ави... — прошептала Миэла, уткнувшись лбом в плечо сестры.

Так Авейру называла только она. И только когда рядом не было никого.

— Ави, ты помнишь нашу маму?

Авейра повернула голову, встречаясь с детским, полным надежды взглядом. Она бы отдала всё, чтобы сказать: «да». Сказать, что помнит её лицо, голос, руки, запах... Но память упрямо молчала.

— Нет, — выдохнула она. — Только как нас везли в той старой карете. Было темно, громыхало, лошади топали. А потом... стены приюта. Больше — ничего. А ты?

— Я тоже... нет. — Миэла нахмурилась. — Но разве мы можем не помнить маму? Это же наша мама...

Она замолчала, подбирая слова, потом добавила:

— Одна девочка говорила, что её мама пекла самые вкусные пирожные в мире. А наша… она умела так?

Авейра закрыла глаза на миг. Почему же сердце так сжалось?

— Не знаю. Но думаю, она была очень красивой. С волосами — как у тебя, чёрными и блестящими.

— А почему не как у тебя? — удивлённо спросила Миэла. — У тебя ведь такие красивые, как лёд. Ты как героиня из сказки.

Авейра хмыкнула.

— Потому что у нашей мамы наверняка было всё лучшее от нас обеих. Она была самой красивой. А ты — самая красивая девочка, которую я видела.

— Ты просто так говоришь, потому что я твоя сестра, — фыркнула Миэла, но на губах её уже играла улыбка.

— Не правда, — уверенно ответила Авейра. — Я даже слышала, как Гирта пробормотала однажды, что ты «будто не из этого мира».

Правда Авейра, не сказала, что Гирта добавила что-то про «слишком нежная — долго не протянет». Авейре не понравилось, что про ее сестру так сказали, а слова эти впились ей в мысли.

Глаза Миэлы округлились.

— Серьёзно? Она так сказала?

— Серьёзнее некуда, — кивнула Авейра.

Миэла тихо фыркнула, пряча улыбку под одеяло.

— Ави...

— М-м?

— Как думаешь, Рорик будет нас обижать, как других?

Наступила тишина. Только стук капель где-то в трубах да далёкий, почти родной, скрип балки под потолком.

— Пусть только попробует, — отозвалась Авейра, резко и твёрдо. — Я ему ещё раз врежу. Прямо в нос. Сломаю, если надо.

Миэла захихикала.

— А ты помнишь его лицо, когда ты его ударила? Он так испугался, что у него губа задрожала! Я думала, он сейчас как младенец заревёт!