Пламя и Тьма. Сбежавшая невеста

Глава 1. Сваты

В углу лежал свежий ворох соломы, без обычных слежавшихся комьев, и это оскорбляло отдельно. Словно отец не мог решиться, наказать меня по-настоящему или всё-таки постелить перину. Третий день я, наследная дочь рода Огненных Топей, прекрасная Арана — как до сих пор, надеюсь, говорят все жители наших земель, хоть и с оговорками, — изучала его структуру. Оказалось, если долго смотреть на солому, начинаешь различать в ней созвездия. Вон там — Дракон, выгнувший свой хвост. Вон там — Вепрь, припавший на передние лапы. А вон та кучка, если прищуриться, похожа на профиль отца, когда он побагровел и желваки заходили под скулами, словно он пережёвывал битое стекло.

Крыс не было. То ли боялись тлеющего во мне демонического огня, чувствуя хищника, то ли отец распорядился создать для меня поистине царские условия в этой дыре. То ли — и эта мысль, тонкая, как крысиный хвост, проскальзывала всё чаще, особенно ночью, когда тени начинали дышать, — он просто не хотел, чтобы кто-то видел моё унижение. Широкие жесты и тайная опека. Он всегда умел совмещать. Любил ли он меня после всего? Или просто берёг фамильный товар? Вопрос, который я гнала от себя, просыпался в третий день с особенной остротой.

Когда я запустила огненный шар в сватов из Земель Отверженных, я, честно говоря, думала, что папа втайне будет доволен. Одобрительно крякнет, пряча усмешку в бороду, как бывало раньше — когда я в семь лет подпалила плащ чванливому магистру из Академии, который назвал нашу магию «грубой и неакадемичной». Или когда в десять наотрез отказалась вышивать гобелены с кроткими девами, заявив, что лучше сотку картину из живого пламени. Отец тогда смеялся, и его смех прокатывался по замку, как далёкий гром. Но он побледнел. Сначала — до цвета свежего пергамента. Потом позеленел. А потом побагровел. Тем алым, глубинным пламенем, которое у нас в роду означает не магическую силу, а чистую, незамутнённую ярость. Я всё ждала, что он усмехнётся, что за страшной маской мелькнёт знакомое тепло, но его глаза, черные, словно тлеющие угли, стали вдруг чужими — холодными, оценивающими. Вуаля — и я здесь. Даже обидно. Даже смешно. Даже хочется запустить огонь в эту проклятую солому.

И я не понимаю, что же пошло не так? Никаких разговоров, никаких записок. Ничего.

За три дня — ни отца, ни матери. Сначала я ждала шагов, окриков, скрежета засова. Потом ждала просто звука — любого звука, говорящего, что я не забыта. Только Эриан, младший брат, забегал на рассвете второго дня. Мялся у решётки, теребил край расшитого серебром дублета — мама подарила на двенадцатилетие, и он страшно им гордился, хотя рукава уже коротки, обнажая острые, ещё по-детски трогательные запястья, — и шёпотом, оглядываясь на тени, рассказал, что отец до сих пор не остыл. Что когда он говорит о «делегации», из ноздрей вырываются искры, а из кабинета вынесли любимый гобелен с генеалогическим древом — опалило по краям. Я тогда улыбнулась брату сквозь прутья. Постаралась, чтобы улыбка вышла беспечной. Эриан — славный мальчик, с угольно-чёрными, как у отца, глазами на мамином лице, с кудрями цвета расплавленного золота. Я учила его держать клинок, помню, как его детская ладошка тонула в моей. Его тревога сейчас была ощутимой, почти липкой. А делегация Отверженных, замотанная в свои пыльные ткани с ног до головы, уехала почти сразу после моей «выходки», даже не забрав подарки. Просто растворилась в предрассветных сумерках, будто их и не было. Как будто они и не за невестой приезжали, а за чем-то иным. За разведкой? За подтверждением? Эта мысль тогда лишь скользнула по краю сознания, как змея в прибрежных камнях, и исчезла.

Я лежала на спине и рассматривала тени на тёмном камне. За три дня я выучила их до малейшего движения. Днём сквозь крошечное, забранное слюдой оконце под потолком пробивался слабый, серый свет — не свет даже, а его скупое подобие. Я подставляла под него ладонь, пытаясь поймать тепло — но его не было. Только пылинки, бесконечно танцующие в луче, и холод. От камня, шершавого и всё ещё чуждого, несмотря на три дня близости. От мыслей, что ползли по кругу, как муравьи в разорённом муравейнике. От ледяной воды в жестяной миске, которой я обтиралась по утрам, мечтая о горячей ванне с лавандой и пеплом с той же исступлённой тоской, с какой узник мечтает о свободе. Я пробовала призвать огонь — просто так, чтобы согреть ладони, чтобы увидеть живое, тёплое — но стоило мне потянуться к источнику, как я вспоминала отцовское лицо. И пламя гасло, ещё не родившись. Такого со мной не случалось никогда.

Тени двигались, жили своей жизнью. В их переплетениях я видела лица тех, кого уже спровадила.

Это далеко не первые сваты.

Когда мне было шестнадцать, пришли два брата-близнеца из Свободных Островов. Они были смешными. Переглядывались друг с другом и говорили по очереди. Помню, спросила, кто же все так будет моим мужем и как будем подтверждать отцовство при рождение наследника. Они краснели, перебивали друг друга и икали – видимо не ожидали таких слов от принцессы.

Следом пришел лорд Саймон. Человек. Просто человек. Он был неплохим, но староват. Мне шестнадцать, ему сорок. Мы гуляли по парку, и он даже пытался шутить и делать комплименты. От него пахло дорогим вином и осенними яблоками. Но когда я рассказала о ритуале — старом, забытом, о котором никто не помнит, и я сама выдумала половину деталей, — что молодожёнам надлежит спуститься в Сердце Пламени, огненное озеро в жерле спящего вулкана, и омыть друг друга, лорд Саймон резко побледнел и отказался от моей руки ещё до ужина. Впрочем, потом всё равно писал письма, где сравнивал меня с только распустившейся розой в солнечном свете. Я не отвечала.

В мои семнадцать – были самовлюбленные сваты из Королевства Драконов. С ними вышло почти скучно, и пришлось поднажать. Я зачерпнула мясо из общего блюда рукой, а потом, не отводя взгляда от их чопорного герольда, демонстративно поковырялась в зубах длинным заострённым ногтем. Издала этот мерзкий причмокивающий звук, от которого сама в детстве краснела, когда его издавал кто-то из слуг. И добавила пару фраз с простонародным выговором — тем, каким говорят крестьяне на восточных деревнях, где мы с Эрианом однажды прятались от грозы в покосившемся сарае, а старая знахарка поила нас молоком с мёдом. Сваты засобирались так быстро, что забыли на столе шкатулку с рубинами. Мама потом смеялась — звонко, запрокинув голову, так что золотые волны рассыпались по плечам, — и сказала, что это лучшая цена за испорченный аппетит. Её смех пах нагретым мёдом, и я запомнила его каждой клеткой.