Пламя исцеления

Пролог

Мир перед глазами гас трижды, преджде чем я успела приглушить противный визг будильника. Четыре семнадцать. Город за окном тонул в глубоком, беспробудном сне, а мой личный ад только набирал обороты. В приемном покое стояла гробовая тишина, которую резали надвое: мертвый гул кондиционера и скрип двери в ординаторскую, звук, от которого я вздрагивала, будто от выстрела. Воздух был густой и тяжелый — коктейль из хлорки, лекарств и отчаяния. Тусклый свет выхватывал из тьмы облупившиеся стены, превращая их в декорации к дешевому триллеру.

Я потянулась за чашкой с кофе — холодной, как мои руки. «Не поможет», — прошипел в голове навязчивый голос. За эти три недели я проспала от силы часов двадцать. Усталость впивалась в кости свинцовыми когтями, а мысли путались, словно спутанные нитки. «Еще четыре часа, — тупо уставилась я в темноту за окном. — Потом дом. Душ. Спать». Но я обманывала саму себя. Эта усталость была уже частью меня, моим вторым скелетом.

Мой дар... Нет, не дар. Проклятие. С детства я чувствовала то, чего не должны чувствовать люди. Чужое прикосновение — и в мозгу вспыхивал пожар: жар воспаленных тканей, тяжесть воды в легких, колющая агония нерва. Я проживала чужую боль, как свою. В мединституте я научилась маскироваться, прикрываясь «интуицией». Но я-то знала правду. Мои руки читали тела, а я сходила с ума от этого, пытаясь убедить себя, что я просто хороший диагност.

Мысленный круг рухнул, разорванный оглушительным треском телефона. Я вздрогнула, сердце прыгнуло в горло.

— Скорая. Заводская, 17. Мужчина, инфаркт.

Я выскочила на улицу, и ночь ударила мне в лицо ледяным дождем и порывом промозглого ветра. В голове щелкали отработанные алгоритмы: ЭКГ, нитроглицерин, морфин... Но на душе скребли кошки. Что-то надвигалось. Что-то неотвратимое.

Дом 17 был черной дырой на окраине — заброшенная двухэтажка с вырванной дверью. Из подъезда тянуло могильным холодом и тьмой, такой густой, что ее, казалось, можно было потрогать. Лестница скрипела под ногами, каждый шаг отдавался эхом в полной тишине. Воздух стал вязким, как сироп, и каждый вдох давался с боем.

Я нашла его в полуразрушенной квартире на втором этаже. Мужчина на грязном матрасе, лицо в липком поту, дыхание с хрипом. Пена в уголках губ.

— Я врач, — сказала я, и голос прозвучал чужим. Руки сами потянулись к его запястью.

И мир взорвался.

Не боль. Не огонь. Нечто иное. Темная, живая, вязкая энергия, которая оплела его сердце ядовитыми щупальцами. Она была холодной и чужеродной, и она... увидела меня.

Я отдёрнула руку, как от ожога, едва не вскрикнув.

— Что... что это? — прошептала я, и голос сорвался.

Он открыл глаза. Они горели. Не метафора — они действительно светились адским золотым огнём, в котором плясали тени.

— Наконец-то, — его голос прозвучал у меня прямо в черепе. — Я ждал тебя, целительница.

Я отпрянула, но было поздно. Дверной проем заполонили тени. Две фигуры. Их очертания плыли, а шаги были беззвучны. От них исходила такая мощная волна угрозы, что у меня свело живот.

— Не бойся, — первый поднялся с матраса с неестественной лёгкостью. Его голос обволакивал, как бархатная петля. — Ты нужна нам. В Эларионе.

— В каком ещё Эларионе?! — Я прислонилась к стене, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Сердце колотилось в паническом ритме, в висках стучало: «Беги!»

— Ты — последняя надежда для нашего принца.

Он протянул руку, и в этом жесте была вся вселенная. Что-то древнее и забытое во мне отозвалось на его зов тёплой волной, заставляя забыть о страхе. А разум в это время кричал в истерике.

И тогда пространство сдалось. Стены поползли, превратившись в ослепительный вихрь света и цвета, который закрутил меня, вырвал из привычного мира. Я падала, вскрикивая, в бездну, где оставались лишь его золотые глаза и слова, врезавшиеся в память навсегда:

— Добро пожаловать домой, Алина.

И я поняла. Это не конец. Это только начало.