Пламя Моретти

5 глава.

ЧЕЗАРЕ

Палермо спит беспокойно.

Даже когда ночь кажется тихой, в воздухе что-то дрожит — будто сам город слушает, кто сегодня дышит слишком громко.

Я привык к этой ночной тишине, наполненной шорохом охраны за окнами, мягким звоном бокала и треском сигары. Всё, что вне этих стен — лишь фон. Главное всегда происходит в кабинете отца.

Деревянные панели, полированные десятилетиями властью. Большое окно, за которым чернеет море. Три кресла у камина. Мы с Лоренцо сидим напротив отца, дым вьётся медленно, лениво. Тишина — как переговоры без слов.

Отец держит сигару между пальцами, как будто она часть его руки. На его лице — спокойствие человека, которого боятся даже те, кто любит. Рензо Моретти никогда не кричит. Когда он говорит, комната слушает.

Лоренцо, мой брат, уже успел расстегнуть верхние пуговицы рубашки и налить себе виски. Его движения всегда напоминали мне кота: ленивые, но точные. С тех пор как он возглавил Синдикат, он стал ещё более самоуверенным. И всё же, когда отец в комнате — даже он меняется.
Я затянулся сигарой, чувствуя, как дым заполняет лёгкие. Табак был крепкий, кубинский, с лёгкой горечью. С таким вкусом разговаривают только о вещах, которые что-то значат.

— Так, — отец наконец поднял взгляд, — я слышал, ты был в Нью-Йорке.

Голос спокойный, но я уловил сталь под поверхностью. Я кивнул, не спеша отвечать.

— Встреча, — сказал я просто.

— С кем? — Лоренцо приподнял бровь, и по губам скользнула усмешка. — Случайно не с той самой Капелло, что теперь снится тебе по ночам?

Я медленно выдохнул дым, направив его в сторону.

— Случайно, — повторил я. — Или не совсем.

Лоренцо засмеялся, коротко, с каким-то старшим презрением.

— Dio santo, (Святой Бог) брат, ты влюбился в дочь Капелло? Серьёзно? Девчонка из семьи, которая держит Нью-Йорк за горло?

— Девчонка, — повторил я с лёгкой усмешкой, — которая держит себя лучше, чем половина мужчин, которых я знаю.

Отец не рассмеялся. Он медленно поставил бокал на стол, и в звуке стекла о дерево было больше силы, чем в любом крике.

— Стоит ли она того, Чезаре? — спросил он тихо. — Стоит ли всего, что может пойти против нас?

Я не отвёл взгляда.

— Да, padre (отец). Определённо стоит.

Несколько секунд — ни звука. Только потрескивание камина и мягкое дыхание дыма. Потом отец слегка кивнул, будто внутри него что-то щёлкнуло.

— Тогда действуй, — сказал он просто. — Но не глупо. Любовь — это роскошь. Наши чувства стоят меньше, чем наше имя.

— Наше имя, — повторил я, глядя на отблески пламени, — уже давно живёт само по себе. Может, пора вернуть ему смысл.

Лоренцо откинулся в кресле, усмехнувшись.

— Mio Dio (Боже Мой), философ из Палермо решил заняться чувствами. Скоро ты начнёшь писать стихи, брат.

Я медленно повернулся к нему.

— А ты, похоже, забыл, что всё великое начинается с безумия.

— Всё великое, — лениво парировал он, — заканчивается на кладбище.

— Иногда, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — это единственное место, где правду перестают обсуждать.

Он усмехнулся, но не ответил. В нашем мире братья редко спорят словами — чаще делами.

Я затушил сигару, смотрел, как пепел осыпается, и думал о ней. Лавия Капелло. Девушка с глазами цвета итальянской ночи. Она стояла передо мной в парке — такая тихая, но опасно собранная. Я заметил, как она двигалась: не просто грациозно, а точно. Как человек, который знает, где в темноте его оружие.

И я знал — под платьем у неё кобура. Мелочь, которую я подметил по изгибу движения. Меня это не испугало. Наоборот — это заинтриговало.

Большинство женщин в нашем мире учат улыбаться и молчать. А она — та, кто умеет стрелять и при этом делает вид, что не знает, где у пистолета спуск.

Она заставила меня почувствовать не азарт, а вызов. И я не проигрываю вызову.

— Скажи честно, — сказал отец, глядя на меня исподлобья. — Ты хочешь её, или ты хочешь доказать, что можешь её получить?

— Не вижу разницы, — ответил я.

Он усмехнулся.

— Вот почему ты — мой сын.

Лоренцо тихо выдохнул.

— Если ты ошибёшься, Чезаре, это будет не просто ошибка. Это может стать войной. Капелло не простят, если узнают, что ты преследуешь их дочь.

Я посмотрел на него спокойно.

— Non devono sapere (они не должны узнать). Пока нет.

— И что ты собираешься делать? — спросил он, склонив голову.

Я взял бокал, сделал глоток, почувствовал вкус дыма и алкоголя — горечь, терпкость, как будто всё в мире можно свести к этим двум ощущениям.

— Узнать, чего она боится, чего хочет и дать ей ровно то, что она не позволит себе взять.

— И это, — усмехнулся Лоренцо, — твоя стратегия?

— Это — искусство, — сказал я. — Женщины не поддаются на силу. Они поддаются на понимание.

Отец кивнул медленно.

— Тогда слушай внимательно, сын. Если ты выбрал путь — иди до конца. Но помни: женщина, ради которой мужчина идёт против правил, становится его судьбой.

— А если я не боюсь судьбы?

— Тогда, — произнёс отец, вставая, — она, возможно, боится тебя.

Он ушёл, оставив запах сигарного дыма и предчувствие чего-то большого. Лоренцо посмотрел на меня поверх бокала, с лёгкой, почти братской насмешкой.

— Так что теперь, Don poeta (дон-поэт)? Будешь писать письма любви?

Я усмехнулся.

— Нет. Я сделаю так, что она сама напишет первое.

Позже, когда я остался один, комната казалась тише, чем обычно. Я стоял у окна, смотрел на море и думал, что впервые за годы мне не хватает сна не из-за дел, а из-за женщины.

Я представил её лицо, её взгляд, тот момент, когда она сделала вид, что не заметила меня в парке. Она играла. Но я видел — ей было страшно. И страх — это не слабость. Это дверь, если знаешь, как её открыть.

Я не знал, к чему приведёт этот путь. Но если есть что-то, что Моретти не умеют делать — так это отступать.