Пламя Парижа

глава первая

Глава 1. Замерзшая Сена и возвращение в Сен-Жерменское предместье

Январь тысяча семьсот восемьдесят девятого года выдался во Франции таким, словно Господь в небесной канцелярии случайно перепутал климатические карты и обрушил на беспечный Париж суровые морозы нашего родного Петербурга.

Наша тяжелая дорожная карета, обитая изнутри плотным бархатом для сохранения тепла, медленно ползла по обледенелым улицам французской столицы. Колеса с мерзким, скрежещущим хрустом ломали ледяную корку, покрывшую брусчатку. За мутными, заиндевевшими стеклами экипажа проплывал город, который я помнила совершенно иным — полным солнца, легкомысленного смеха, ароматов свежей выпечки и дорогих духов.

Теперь же Париж казался вымершим, съежившимся от невиданной стужи. Сена, гордость и главная артерия города, превратилась в мертвую белую змею — река промерзла настолько глубоко, что по ее сплошному ледяному панцирю смельчаки переходили с берега на берег пешком, рискуя лишь поскользнуться, но не провалиться под лед. Деревья стояли голые, черные, похожие на скрюченные пальцы мертвецов, тянущиеся к низкому, беспросветно-серому небу.

Я сидела, забившись в самый угол кареты, укутанная в две тяжелые собольи шубы поверх шерстяного платья, и все равно не могла унять мелкую, противную дрожь. Мои ноги, обутые в меховые сапожки и покоящиеся на нагретых кирпичах, которые заботливый Архип регулярно менял на постоялых дворах, казались ледяными колодками. Мой внутренний житель двадцать первого века, привыкший к благам центрального отопления, тихо и жалобно скулил, мечтая о горячей неаполитанской ванне или хотя бы о банальном современном радиаторе.

Но физический холод был ничто по сравнению с тем леденящим ужасом, который сковывал мою душу по совершенно иной причине.

Тысяча семьсот восемьдесят девятый год.

Эта дата пульсировала в моем мозгу, как сигнал воздушной тревоги. Я знала ее со школьной скамьи. Любой человек из моего времени, даже самый отъявленный двоечник, слышал о Великой французской революции, о гильотине, о якобинском терроре и реках крови, которые очень скоро зальют эти замерзшие мостовые. Моя внутренняя «Кассандра» билась в форменной истерике. Глядя на изможденные, посиневшие от холода лица парижских бедняков, жавшихся к стенам домов в поисках защиты от пронизывающего ветра, я видела не просто нищих — я видела будущих санкюлотов. Я знала, что у нас в запасе всего несколько месяцев до того момента, как этот пороховой погреб взлетит на воздух.

Василий Петрович сидел напротив меня. В отличие от меня, он казался совершенно невозмутимым. Граф был облачен в дорожный сюртук на лисьем меху, его воротник был поднят, а на коленях лежал массивный дорожный сундук с документами. Его спокойное, мужественное лицо с характерной ироничной складкой упрямых губ выражало лишь легкую досаду на дорожные неудобства.

— Вы совершенно посинели, пташка моя, — с нежностью, но и с легкой усмешкой произнес муж, перехватывая мой затравленный взгляд. Он протянул руку в лайковой перчатке и ободряюще сжал мое плечо сквозь слои меха. — Держитесь. Мы почти прибыли. Сен-Жерменское предместье уже за следующим поворотом. Наш особняк, конечно, не итальянская вилла, но я приказал растопить камины за сутки до нашего приезда.

— Василий Петрович, — мой голос дрогнул то ли от холода, то ли от нервного напряжения. — Зачем мы вообще сюда вернулись? Оставили теплый, безопасный Неаполь... Оставили наших персидских котов! Эта страна... она больна. Вы разве не чувствуете, как здесь пахнет? И это отнюдь не запах фиалок.

Граф тяжело вздохнул, его серые глаза потемнели, мгновенно утратив светскую расслабленность.

— Я чувствую, Аннушка. Поверьте старому дипломату, я чую запах грозы задолго до того, как ударит первый гром. Именно поэтому мы здесь. Дела Империи не ждут, когда выглянет солнышко. Петербург требует моего присутствия поближе к Версалю, чтобы понимать, насколько глубока трещина под троном французского короля. К тому же, нам необходимо лично уладить вопросы с нашими французскими активами. Оставлять их сейчас здесь без присмотра было бы верхом легкомыслия.

Наша карета, наконец, тяжело ввалилась в распахнутые чугунные ворота нашего особняка в Сен-Жерменском предместье — самом аристократическом, самом фешенебельном и, как я теперь знала, самом обреченном районе Парижа.

Во внутреннем дворе нас уже встречала целая армия слуг во главе с нашим невозмутимым Архипом. Едва дверца экипажа отворилась, на нас обрушился ледяной порыв ветра. Я выскользнула из кареты, опираясь на сильную руку мужа, и мы поспешили внутрь.

Особняк встретил нас гулким эхом шагов и относительным теплом. Камины в главной анфиладе действительно пылали, пожирая целые горы драгоценных по нынешним временам дров, но высокие потолки с лепниной и огромные окна все равно не давали помещениям прогреться до конца. Изо рта при разговоре вырывались едва заметные облачка пара.

Моя верная Даша и подоспевшая Настасья тут же бросились снимать с меня тяжелые шубы, причитая вполголоса на суровую парижскую погоду и «бестолковые хранцузские печи».

— Батюшки-светы, матушка графиня, да как же в таких хоромах жить-то? Продувает насквозь! — ворчала Настасья, кутаясь в пуховый платок. — То ли дело наши, смоленские изразцовые печи! Раз натопил — три дня дух держится!

— Ничего, Настасья, согреемся, — процедила я сквозь стучащие зубы, кутаясь в шаль, которую мне подала Даша. — Принеси-ка нам лучше горячего чаю с медом, да поживее.

Василий Петрович, едва сбросив дорожный плащ и не дав себе ни минуты на отдых после изматывающего пути, тут же прошел в свой кабинет.

— Архип! Позови барона Жозефа ко мне. Немедленно. И принесите чернила, мои, кажется, замерзли в дороге, — властно скомандовал граф, на ходу расстегивая сюртук.

Я, ведомая женским любопытством и тревожным предчувствием, проскользнула в кабинет следом за мужем и бесшумно опустилась в глубокое кресло у самого камина, протянув озябшие руки к спасительному огню.