Пламя твоей ненависти

Глава 19. Уроки памяти

Аманда исчезла так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лишь лёгкий аромат ночных цветов и тяжёлое бремя новых знаний. Мелисса осталась одна с дневником Дэриона, свитками Аларика и оглушающей тишиной, в которой эхом отдавались слова вампирши: «Они не успокоются, пока не добьют последнего Вейнгарда».

Она не могла просто сидеть и ждать. Не могла позволить страху парализовать себя. Если её сила была единственным, что отделяло её от гибели, ей нужно было научиться ею управлять. Не инстинктивно, в порыве ярости или страха, а осознанно.

— Слышу твои мысли, птенчик, — в воздухе зазвучал знакомый голос, и на спинку кровати с лёгким шелестом крыльев опустилась Жар-птица. Её золотые глаза горели в полумраке комнаты. — И они правильные.

— Я не знаю, с чего начать, — призналась Мелисса, сжимая медальон. — Я боюсь… того, что могу увидеть. Что могу почувствовать.

— Страх — это топливо, — парировала птица, и её перья вспыхнули чуть ярче. — Но управлять пламенем должен разум. Ты не будешь рыться в памяти бесцельно. Мы будем искать конкретное ощущение. Первую искру. Самый первый миг, когда вода откликнулась на зов твоей крови.

Мелисса кивнула, сглотнув комок в горле. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться.

— Не так, — резко щёлкнула Жар-птица. — Ты пытаешься силой вцепиться в мысль. Это бесполезно. Расслабься. Дай памяти прийти самой. Вспомни запах моря. Шум прибоя. Прохладу воды на коже…

Голос птицы стал гипнотическим, обволакивающим. Мелисса последовала её совету, позволив сознанию погрузиться вглубь себя. Сначала было лишь чернота. Потом… запах. Соль, водоросли, влажный песок. Она почувствовала, как мелкие камушки впиваются в босые ступни.

— Хорошо, — прошептала птица. — Иди дальше.

И она пошла. Память нахлынула внезапно и яростно, как волна.

Она была маленькой. Два года? Три? Она бежала по кромке воды, смеясь, а её мать, Элиана, шла рядом, улыбаясь её восторгу. Солнце слепило глаза.

— Смотри, мама! Я принцесса морская!

— Конечно, моя радость, — смеялась Элиана. — И у каждой принцессы есть свой дворец. Давай построим его?

И тогда мать опустилась на колени и провела ладонью по мокрому песку. Вода послушно потянулась за её пальцами, образуя стены, башни, арочные окна. Маленькая Мелисса завороженно наблюдала, как сказка оживает у неё на глазах.

— Теперь твоя очередь, — улыбнулась ей мать. — Попроси воду помочь тебе. Просто попроси, от всего сердца.

Мелисса потянулась своей маленькой ручонкой к песчаному замку, полная веры и восхищения.

— Пожалуйста… — прошептала она.

И случилось чудо. Маленький ручеёк, игравший у её ног, дрогнул и потянулся к её пальцам, обвивая их прохладным, живым кольцом. Это была не магия страха или боли. Это была магия доверия. Диалога.

Яркая вспышка боли в виске заставила Мелиссу ахнуть и открыть глаза. Комната плыла перед глазами, по щеке катилась слеза — то ли от боли, то ли от щемящей нежности того воспоминания.

— Видишь? — голос Жар-птицы звучал мягко. — Это и есть основа. Не контроль. Не сила. Согласие. Ты не командуешь стихией. Ты договариваешься с ней. Это и есть истинный дар Вейнгардов, который они так боялись.

— Это… больно, — выдохнула Мелисса, потирая висок.

— Память всегда причиняет боль, — парировала птица, неумолимая. — Особенно та, что была спрятана и забыта. Но это единственный путь. Ты должна пройти через это. Снова и снова. Пока боль не утихнет, а на её месте не останется только сила.

— Что дальше? — спросила Мелисса, всё ещё чувствуя покалывание в пальцах — призрак той самой воды, что доверчиво обвила её руку много лет назад.

— Дальше? — Жар-птица взмахнула крыльями, и по комнате поползли тени. — Дальше мы ищем следующую память. Более яркую. Более сильную. Возможно, более страшную. Готова ли ты, птенчик?

Мелисса глубоко вдохнула, расправила плечи и кивнула. Она была готова. Готова нырнуть в пучину своего прошлого, чтобы обрести силу для будущего.

Этого оказалось мало. Того первого прорыва, того одного воспоминания. Жар-птица была неумолима. Каждый из оставшихся дней «отдыха» превратился для Мелиссы в изнурительный марафон. Она погружалась в пучину памяти снова и снова, выискивая самые яркие, самые сильные моменты связи с водой. Каждое такое погружение отзывалось головной болью, носовыми кровотечениями и глухой, ноющей болью во всём теле, будто мышцы помнили те усилия, которые прилагали её предки.

Но она не сдавалась. Под терпеливым, а иногда и резким руководством фамильяра, она училась. Воспоминания приходили обрывками, их было ничтожно мало, но к ним прилагались ощущения — прохлада, текучесть, чувство единения с чем-то огромным и древним.

Каждый из оставшихся дней «отдыха» превратился для Мелиссы в изнурительный марафон. Она погружалась в пучину памяти снова и снова, пытаясь пробиться сквозь толстую стену страха, воздвигнутую в тот день, когда она в три года увидела смерть матери. Но та травма была слишком глубокой. Всё, что было после — пустота. Она могла найти лишь обрывки воспоминаний до того рокового дня: доверчивый шепот воды, смех матери, чувство абсолютного единства с миром. Но сам источник силы, сама возможность прикоснуться к нему — оставались закованы в лёд детского ужаса.

К концу недели она научилась не столько управлять даром, сколько терпеть боль от попыток до него дотянуться. Это был прогресс, но медленный и мучительный. Она ещё не могла управлять водой по желанию, но теперь она хотя бы понимала, что именно она ищет внутри себя. Это был не безликий поток силы, а диалог. Просьба.

Когда в понедельник она впервые за неделю вышла из своей комнаты и направилась на первый урок, её встретила совершенно иная академия. Воздух в коридорах гудел не от обычного предзанятийного гомона, а от приглушённого, возбуждённого шёпота. Группы студентов столпились у окон, перешёптывались за колоннами. И в этом шёпоте одно имя повторялось с завидным постоянством, обрастая восторженными и завистливыми подробностями.