План покорения Сеула

Пролог

Одиннадцать лет назад. Москва.

Моя комната была крошечной. Шесть квадратных метров, которые опекуны «милостиво выделили, чтобы девочка не мешалась под ногами». Здесь помещались только кровать, старый письменный стол и шкаф, который скрипел так, будто вот-вот развалится. Обои в мелкий цветочек, выцветшие от времени. Линолеум с трещиной, о которую я вечно спотыкалась. Единственное окно выходило на серую стену соседнего дома.
Но мне было плевать. Потому что на стене над кроватью висел ОН.
Плакат Ethereal. Настоящий. Глянцевый. С автографами всех пятерых участников. Я купила его на «Горбушке», потратив почти все карманные деньги, которые копила три месяца – отказывала себе в школьных обедах, в кино с одноклассниками, даже в новых колготках, хотя старые уже зашивала три раза. Продавец, пожилой мужик с хитрыми глазами, клялся, что автографы настоящие. Я не проверяла. Мне было всё равно. Главное – они смотрели на меня.
Пятеро парней в чёрных кожаных куртках, с идеальными причёсками и этим невозможным, нечеловеческим взглядом – будто они знали какую-то тайну, недоступную обычным смертным. Чон – серьёзный, с идеальной осанкой. Хан – с лёгкой улыбкой, будто сейчас подмигнёт. Минсо – с каменным лицом, но с огнём в глазах. Юнги – отстранённый, загадочный. А в центре...
Пак Джин Ук.
Ему здесь двадцать. Белые волосы уложены в идеальную небрежность – каждая прядь лежит так, будто над ней работала команда стилистов (что, конечно, было правдой). Глаза подведены, скулы острые, губы чуть приоткрыты. Он смотрел прямо в камеру – прямо на меня, – и в этом взгляде было что-то такое... Что-то, от чего моё шестнадцатилетнее сердце замирало, а потом пускалось вскачь.
Я сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела клип на стареньком ноутбуке. Тот самый. «Moonlight». Их дебютная песня, которая взорвала все чарты. Качество было ужасным – видео то и дело подвисало, а звук прерывался, – но мне было плевать. Я знала каждое движение, каждую ноту, каждый взгляд. Я смотрела этот клип сотни раз. Может, тысячи. Я потеряла счёт.
На экране Джин пел свою партию – ту самую, где он смотрит в камеру и чуть улыбается, будто видит тебя сквозь экран. И каждый раз, когда доходило до этого момента, я забывала, как дышать.
– Ты самый красивый, – прошептала я, касаясь пальцами экрана. – Самый-самый. Я когда-нибудь приеду в Корею. И мы встретимся. И ты посмотришь на меня вот так. По-настоящему. Не в камеру. На меня.
Я говорила это каждый вечер. Как ритуал. Как молитву. Как обещание, которое давала самой себе в этой крошечной комнате.
– Я стану балериной, – продолжала я, всё ещё глядя на Джина. – Самой лучшей. Буду выступать на больших сценах. И ты увидишь меня. И подумаешь: «Ого, какая красивая». И мы...
Дверь распахнулась. Без стука. Как всегда.
На пороге стояла она. Татьяна Ивановна, моя опекунша. Высокая, сухая, с вечно поджатыми губами и взглядом, который, казалось, мог заморозить кипяток. Она работала бухгалтером в какой-то конторе, ненавидела свою работу, свою жизнь и, кажется, меня заодно. Детей она взяла «из чувства долга», как сама говорила соседкам. Чувство долга, правда, заканчивалось ровно на том, чтобы накормить, одеть в то, что не жалко, и проверить дневник.
– Опять сидишь в этом своём... интернете? – она скрестила руки на груди, и её взгляд упал на плакат. – И что это за раскрашенные мальчики?
– Это Ethereal, – тихо ответила я, захлопывая ноутбук. – Корейская группа. Они...
– Корейская? – она фыркнула. – Ты бы лучше уроки делала, чем на всяких... азиатов пялиться. Толку от них никакого. Только деньги высасывают.
Она подошла ближе, разглядывая плакат. Её лицо исказилось брезгливостью – будто она увидела не пятерых красивых парней, а тараканов на стене.
– Это сколько же ты за эту... мазню отдала?
Я молчала, вжав голову в плечи. Врать было бесполезно. Она всё равно узнает – проверит мои карманные деньги, которых и так почти не осталось.
– Молчишь? – она усмехнулась. – Ну-ну. Я тебе деньги даю на еду, на проезд, на учебники. А ты тратишь их на... это? На бумажку с раскрашенными куклами?
– Это мои деньги, – прошептала я, не поднимая глаз. – Я их копила. Я не тратила на еду, я...
– Твои? – она резко развернулась ко мне. – Ты вообще хоть что-то в этой жизни заработала, чтобы говорить «мои»? Ты живёшь в моём доме, ешь мою еду, носишь мою одежду. И ты ещё смеешь тратить деньги на какую-то ерунду?
Она схватила плакат. Резко, грубо, даже не пытаясь отклеить аккуратно. Бумага жалобно треснула – я услышала этот звук, и у меня внутри всё оборвалось.
– Нет! – я вскочила с кровати, протягивая руки. – Пожалуйста, не надо! Это... это подарок! Я сама купила! Я...
– Подарок? – она посмотрела на плакат, потом на меня. – Кому? Себе? Ты вообще думаешь головой, или у тебя там только эти твои... азиаты? Лучше бы учебник купила. Или новые колготки – на тебя смотреть стыдно, ходишь как оборванка.
Она разорвала плакат. Пополам. Прямо по центру, где стоял Джин. Его лицо разделилось надвое – одна половина осталась в её руке, вторая повисла, зацепившись за край рамки.
Я замерла. Смотрела на разорванное лицо. На белую полосу, которая теперь пересекала его скулу, его губы, его глаза.
– Чтобы завтра этого здесь не было, – бросила она, швыряя обрывки на пол. – И чтоб я больше не видела, как ты тратишь деньги на ерунду. Поняла?
Я не ответила. Просто стояла и смотрела на обрывки. Слёзы текли по щекам, но я не замечала их. Внутри было пусто. Так пусто, как бывает только в шестнадцать, когда весь твой мир – крошечная комната и глянцевый плакат на стене – рушится в одну секунду.
Она вышла, хлопнув дверью. Её шаги затихли в коридоре.
Я опустилась на колени, собрала обрывки. Дрожащими пальцами попыталась сложить их вместе – две половинки лица, разорванного пополам. Они не сходились. Белая полоса всё равно оставалась.
– Прости, – прошептала я, глядя на разорванное лицо Джина. – Прости, что я... что она...
Я не знала, за что извиняюсь. За то, что не смогла защитить? За то, что потратила деньги на плакат, а не на колготки? За то, что была недостаточно хорошей, чтобы иметь право на маленькую радость?
Я прижала обрывки к груди и разрыдалась. Тихо, беззвучно, чтобы она не услышала. Чтобы не пришла снова и не отобрала последнее, что у меня осталось.
– Я всё равно приеду, – прошептала я сквозь слёзы, глядя на разорванное лицо. – Слышишь? Я приеду в Корею. И мы встретимся. Не знаю как, но встретимся. И я скажу тебе... я скажу...
Я не договорила. Потому что не знала, что скажу. «Ты спас меня»? «Ты был единственным светом в этой чёртовой комнате»? «Я смотрела на тебя каждый вечер и верила, что когда-нибудь всё изменится»?
Я просто сидела на полу, прижимая к груди обрывки плаката, и плакала. А за окном шумела Москва – равнодушная, серая, чужая. И где-то далеко-далеко, за тысячи километров, в ярком, неоновом Сеуле, жил мальчик с белыми волосами, который даже не знал о моём существовании.
Но я верила. Верила, что когда-нибудь мы встретимся. И всё изменится.