Планета кристаллов.

Пролог

Пролог
3111 год.

Корабль висел у стыковочного кольца на фоне огромной, холодной и до боли знакомой Земли. С орбиты она казалась почти обманчиво спокойной — бело-голубой шар, изрезанный тонкими нитями облаков, с широкими сияющими пятнами океанов и мутными серо-зелёными материками, над которыми уже давно не было той тишины, какую любили рисовать в старых книгах. Слишком много куполов, платформ, солнечных ферм, орбитальных трасс, грузовых коридоров и тех следов, которыми человек покрывает всё, до чего может дотянуться.
Мирра Веденская стояла у обзорной панели и смотрела вниз так, будто пыталась не запомнить, а выжечь этот вид в себе заранее, до последней черты. Под стеклом медленно проходила Африка — выжженная, заново перестроенная, в зеркалах водных полей и новых береговых каналов. Чуть в стороне блестел пояс прибрежных городов, похожих с такой высоты на тонкую россыпь стеклянной пыли.
Её собственное отражение ложилось на панель поверх Земли: светлые волосы, стриженные коротко и небрежно, как у человека, который не готов тратить жизнь на укладку; светлая, почти прозрачная кожа; жёсткая линия скул; тёмный ворот лётного комбинезона, ещё не застёгнутый до конца. Серые глаза смотрели без слезливости, без показного благоговения. Просто внимательно. Слишком внимательно для красивого прощания.
— Ты либо любуешься планетой, либо ищешь причину передумать, — раздалось у неё за спиной.
Мирра не обернулась сразу. Усмехнулась только краем рта.
— Если бы я хотела передумать, капитан, я бы не подписала контракт на пятнадцать лет вперёд и не позволила вживить себе второй контур импланта.
— Хороший ответ. Сухой. Неприятный. Значит, всё в порядке.
Она повернулась.
Капитан Райн Дорн в форменном тёмно-графитовом кителе стоял, опершись плечом о перегородку так, словно не собирался сегодня вести корабль через пустоту, а просто вышел проверить, кто занял удачное место у обзорной панели. Он был высоким даже по меркам отряда — метр восемьдесят с лишним, широкоплечий, с длинными руками человека, привыкшего работать не только приказами, но и собственным телом. Светло-русые волосы были коротко острижены, на висках заметно светлее, чем на макушке. Лицо — собранное, сухое, будто вырезанное из плотного светлого камня. Никакой ненужной красоты, но именно на таких лицах взгляд задерживается дольше, чем собирался. Серо-зелёные глаза смотрели прямо, без спешки и без желания понравиться.
Рядом с ним, чуть позади, стояла доктор Иара Сато и с тем выражением лица, которое у неё означало смесь терпения, насмешки и профессиональной усталости, слушала обоих мужчин и женщин сразу, ещё до того как они открывали рот. Её чёрные волосы были убраны в гладкий узел, шея открыта, и на фоне строгой формы особенно отчётливо проступала хрупкость ключиц, обманчивая до первой минуты разговора. Лицо у неё было тонкое, собранное, с внимательными тёмными глазами и очень спокойным ртом. Те, кто видел её впервые, почти всегда принимали эту спокойность за мягкость. Ошибались быстро.
— Заметь, — сказала Иара сухо, — я молчу уже две минуты. Цени.
— Я ценю, — ответил Райн.
— Лжёшь.
— В медицинском смысле или человеческом?
— В обоих.
Мирра фыркнула и всё-таки оттолкнулась от панели.
Именно так на них и смотрели в Центре подготовки: капитан и врач — двое умных, взрослые, одинокие, идеально совместимые на бумаге люди с одинаково высоким уровнем стресcоустойчивости. Комиссия не произносила этого вслух, но намёки были настолько прозрачными, что их можно было заворачивать в пищевую плёнку. Мол, замкнутая экспедиция, многолетняя миссия, ограниченный круг контактов, психологическая устойчивость, социальная связка, комфорт команды. Райн от этих разговоров ледяным голосом спрашивал, не собираются ли ему ещё и бельё подбирать по цвету глаз предполагаемой невесты. Иара слушала до третьей фразы, а потом предлагала любому желающему пройти сканирование черепа — исключительно из научного интереса, поскольку подобные идеи без структурных изменений мозга в голову приходить не должны.
В итоге Центр отступил. Но с той осторожной улыбкой, с какой уступают люди, уверенные, что жизнь всё равно сделает по-своему.
За обзорной панелью медленно ползли спутники, транспортные кольца, грузовые секции. На соседнем причале стыковали другой корабль — тяжёлый, широкий, с двумя ярусами внешних контейнеров. Их же судно было компактнее, собраннее, с гладким корпусом графитово-серебристого цвета и вытянутой кормовой частью, где размещались солнечные паруса резервного питания, сложенные пока в тонкие секции. На борту белела короткая надпись: «Астерион».
Название Мирре не нравилось с первого дня. Слишком красивое. Слишком легендарное. Для неё корабль был не мифом, а системой: жилые модули, блок управления, криосекция, медотсек, лабораторные контейнеры, агрокапсулы, резерв воды, банк семян, генетические пакеты, мини-инкубаторы для почвенных культур, автономные дроны, геоанализаторы, стройкомплекты, энергоячейки. Металл, пластик, стекло, композиты, цифры, масса, расход, предел прочности, вероятности отказа. Всё, что можно измерить и перепроверить.
Ей так было спокойнее.
— Ты не спала, — сказала Иара, шагнув ближе. — Даже не пытайся врать. У тебя зрачки как у человека, который всю ночь читал отчёты и ругался.
— Я не ругалась.
— Мирра, я тебя знаю четвёртый год.
— Хорошо. Ругалась.
— Вслух?
— Один раз.
— На кого?
— На картографический отдел. Они снова упаковали гидросенсоры в один контейнер с минеральным субстратом. Если на старте их тряхнёт сильнее расчёта, у меня на новой планете вместо анализа воды будет очень дорогая погремушка.
Райн негромко хмыкнул.
— Я уже отправил распоряжение. Контейнер переставили.
— Когда?
— Полчаса назад.
Мирра несколько секунд молча смотрела на него, потом кивнула.
— Ладно. Тогда сегодня я не скажу, что ты переоценён.
— Целый праздник.
Иара потёрла переносицу.
— С вами обоими хочется начать пить ещё до выхода из орбиты.
— Тебе нельзя, ты врач, — заметила Мирра.
— Именно поэтому и хочется.
Они были разными настолько, что в первые недели подготовки комиссия боялась не сплочённости, а того, что кто-нибудь кого-нибудь тихо придушит в отсеке симуляции. Ничего подобного не произошло. Райн не лез без необходимости. Мирра не терпела контроль, но уважала компетентность. Иара резала любой конфликт раньше, чем он успевал разрастись. Потом к этой связке постепенно пристроились остальные.
Кэндзи Мори, инженер-энергетик, улыбчивый, аккуратный, невозможный человек с золотыми руками и привычкой разговаривать с любым оборудованием так уважительно, будто оно обязано ответить. Его жена Хана Мори, дипломат и специалист по межкультурным протоколам, говорила тихо, редко повышала голос и из всех присутствующих умела одним взглядом дать понять, что собеседник ведёт себя как идиот. Внешне она казалась слишком мягкой для многолетней колониальной миссии, но именно её на тренировках чаще других ставили в пары на самые неприятные переговорные модели.
Бастиан Леруа, фермер и ботаник-прикладник, высокий, светловолосый француз с вечным загаром человека, который предпочёл бы возиться в земле, а не под лампами орбитальной станции. Он пах теплом кожи, сухими листьями и чем-то хлебным, хотя Мирра отлично знала: это просто его крем для рук с защитой от микротрещин. Рядом с ним почти всегда крутилась Зара Идрис — зоолог и эколог полевых систем, тёмнокожая, гибкая, быстрая, с коротко выбритыми висками и смехом, который в тесных отсеках звучал слишком громко, но почему-то никого не раздражал. Эти двое не были семейной парой, но Центр, кажется, тоже имел на них какие-то надежды. Центр, по мнению Мирры, вообще слишком любил раскладывать живых людей по удобным схемам.
Был ещё Саломон Грей — охрана и тактическое сопровождение, молчаливый темнокожий мужчина с лицом, по которому не угадаешь ни возраст, ни настроение, если он сам не захочет. Была Нора Эльстед, геолог, рыжеватая, конопатая, с руками сильными, как у монтажника, и потрясающей способностью влюбляться в камень быстрее, чем в человека. И был Лев Арден, системный техник, худой, остроносый, ехидный, слишком умный для спокойной жизни и слишком любопытный, чтобы не сунуться туда, где мигает жёлтый индикатор.
Десять человек. Этого было достаточно для старта и слишком мало для ошибки.
На запястье Мирры мягко вспыхнул контур импланта. Внутренний интерфейс развернулся привычно, без неприятного давления, лишь тонким прохладным касанием под кожей у основания шеи, там, где располагался основной узел. Цифры легли в сознание беззвучно: время до старта — сорок три минуты, уровень кортизола — слегка повышен, гидратация — в норме, температура тела — в норме, системная связь — стабильна.
Рекомендуется дыхательная коррекция, сообщил имплант вежливым нейтральным голосом.
— Обойдёшься, — пробормотала Мирра себе под нос.
— Что? — спросила Иара.
— Ничего. Мой внутренний гений решил, что мне нужно глубоко дышать.
— Он прав.
— Ты тоже против меня.
— Я — за твой организм. Это разные вещи.
За прозрачной стеной на грузовой платформе пошло движение. Техники в серо-синих костюмах катили последний контейнер к шлюзу. По маркировке Мирра узнала блок с агроматериалами и облегчённо выдохнула. На стыке контейнера белела красная метка приоритетного контроля. Значит, Кэндзи не подвёл. Как всегда.
Она вдруг отчётливо вспомнила первую беседу в комиссии — тот длинный холодный зал, запах стерилизованного воздуха и пластика, светлую поверхность стола, за которым сидели трое людей с одинаково доброжелательными лицами. Тогда она ещё не решила окончательно, полетит или нет. Только знала, что на Земле ей тесно.
Не в бытовом смысле. Не в физическом. Она не была несчастной женщиной с разбитой жизнью, от которой хочется сбежать на край звёзд. Просто всё, что когда-то казалось важным, давно утратило вес.
Её детство прошло в Новосибирском климатическом секторе, под жёсткими зимними куполами и длинными коридорами учебных комплексов, где детей учили сразу двум вещам: любить науку и не доверять комфорту. Мать занималась почвенной биохимией, отец работал в системе водной очистки. Дома постоянно пахло чаем, сушёными травами, пластиком лабораторных контейнеров и морозом, который заходил в прихожую с одеждой, несмотря на герметичные шлюзы. Мирра выросла среди карт, формул, семян в банках, разговоров о выживаемости экосистем и очень простого семейного правила: если что-то можно понять, его надо понять до конца, а не довольствоваться красивой версией.
Потом была учёба, работа, первая крупная программа по адаптации внеземных почвенных культур, проваленный роман с человеком, который любил её за ум, пока этот ум не начал спорить с ним слишком уверенно, и много лет спокойной, очень достойной, очень предсказуемой жизни. Слишком предсказуемой.
Когда открылся набор в программу дальней колонизации, она подала заявку скорее из злости, чем из мечты. Из той злости, что накапливается в человеке, которого снаружи считают состоявшимся, а внутри он чувствует, как медленно сохнет.
Её взяли после шести уровней отбора.
Выносливость. Профпригодность. Психика. Изоляция. Совместимость с имплант-системами. Поведенческие модели. Аварийные сценарии. Полевые конфликты. Виртуальные среды. Полный отказ техники. Протоколы выживания. Смерть члена команды. Смерть нескольких членов команды. Отказ лидера. Отказ врача. Биологическая неизвестность. Нестандартный контакт.
На восьмом месяце подготовки двое кандидатов ушли сами. Один начал пить стимуляторы, второй не выдержал замкнутых циклов. На одиннадцатом сломалась перспективная пара геологов. Они так красиво смотрелись в презентациях проекта, что отдел публичного имиджа едва не впал в траур. Мирра до сих пор вспоминала это с мрачным удовольствием.
Корабль дрогнул где-то в глубине корпуса — не движение, а серия внутренних переключений перед предстартовым циклом. Пол под ногами сохранил обычную жёсткость, но воздух едва заметно изменился: стал суше, чуть прохладнее.
— Пора, — сказал Райн.
Их провели в центральный отсек без фанфар. Никаких трогательных речей о подвиге человечества, никаких искусственных прощаний на фоне планеты. Только рабочая чёткость: занять места, проверить крепления, подключить интерфейсы, пройти финальную синхронизацию.
В кресле Мирра наконец почувствовала настоящую тяжесть момента. Не красивую. Не киношную. Очень телесную. Упругие ремни легли на грудь и бёдра. Затылок коснулся амортизирующего подголовника. На висках прохладно защёлкнулись контакты вспомогательного нейрообруча. Перед глазами зажглась прозрачная рабочая сетка. Слева через проход она видела профиль Иара — спокойный, собранный, почти бесстрастный. Справа, дальше, сидел Бастиан и, кажется, снова шептал что-то своим контейнерам с семенами. Мирра закатила бы глаза, если бы не была пристёгнута и слишком занята собой.
Синхронизация имплантов: подтверждена.
Навигационный цикл: подтверждён.
Переход в разгонный режим через сто двадцать секунд.
Голос корабельной системы был безликим, ровным, женским только по тембру. Мирра почему-то всегда раздражалась, когда технике придавали слишком человеческие интонации. Хочешь надёжности — убери кокетство.
На общем канале послышался голос Райна:
— Последняя проверка. Отряд, статус.
Ответы пошли короткие, сухие, один за другим.
— Доктор Сато. Готова.
— Мори, инженерный блок. Готов.
— Мори, дипломатический и языковой модуль. Готова.
— Леруа. Агрорезерв в норме. Готов.
— Идрис. Биомониторинг готов.
— Грей. Готов.
— Эльстед. Геология готова.
— Арден. Системы готовы и лучше нас всех.
— Веденская. Аналитический блок готов. И Арден, заткнись.
Кто-то тихо хмыкнул.
— Капитан Дорн. Готов.
На миг наступила та особенная тишина, когда уже всё решено, но событие ещё не произошло и тело успевает заметить каждую мелочь. Свой собственный пульс. Сухость на губах. Холод ремня у ключицы. Запах фильтрованного воздуха, металла, пластика, чьего-то едва уловимого цитрусового антисептика. Свет от панели, слишком белый, почти хирургический.
Потом пришёл разгон.
Мирра не любила старт. Ни в симуляторах, ни в реальности. Ей не нравилось, как перегрузка превращает тело в груз, как грудную клетку словно прижимает ладонью очень сильный, невидимый человек, как кровь тяжелеет в сосудах и сознание сужается до простейшего: дышать, не паниковать, держать внимание. Никакой красоты. Только физика.
Земля уплывала назад и вниз.
Через сколько-то мучительно длинных минут давление ослабло, и вместо него пришла вязкая лёгкость, из-за которой мозг всегда на секунду решает, что с ним что-то не так. Мирра сглотнула, моргнула и заставила себя посмотреть на рабочую схему. Траектория вывелась чисто. Старт прошёл в пределах допуска.
Иара уже отстёгивала одну руку.
— Не двигаться резко, — предупредила она сразу всех. — Особенно тебя касается, Леруа. Я вижу, как ты собираешься полезть к своим ящикам.
— Я просто проверю…
— Ты просто сядешь обратно и не заставишь меня пришивать тебя к креслу.
— Это угроза?
— Это забота.
Кэндзи тихо рассмеялся, Хана накрыла его пальцы своей ладонью. Этот жест Мирра заметила мельком и почему-то запомнила. В нём было столько простого земного тепла, что внутри неприятно шевельнулось что-то совсем не героическое. Не тоска даже. Завистью назвать тоже нельзя. Скорее краткое, едкое напоминание, что кому-то удаётся не только лететь в неизвестность, но и везти с собой человека, которому можно ночью уткнуться лбом в плечо и сказать правду без лишних слов.
Ей везти было некого.
Наверное, поэтому ей было легче.
Первые недели полёта выстроились в строгий ритм. Дежурства, тренировки, медицинский контроль, обслуживание систем, разбор пакетов данных по целевой планете, виртуальные спуски, моделирование первого лагеря. Корабль давал стабильную гравитацию на жилом кольце, но всё равно всё вокруг постепенно начинало пахнуть длительным перелётом: сухой тканью, очищенной водой, кожей одних и тех же людей, стерильной пищей, тёплыми пластинами обогрева.
Мирра любила лабораторный отсек и ненавидела общие ужины.
В лаборатории всё было честно. Холодноватый свет, прозрачные шкафы, кассеты с образцами, миниатюрные сканеры, стойки с герметичными модулями, пакеты почвенных культур, банки с семенами, тонкие инструменты, маркировка, порядок. Там её мозг переставал слышать чужие биографии и начинал слышать только задачу.
На ужинах приходилось помнить, что десять человек — это не только функции.
Однажды Зара завела спор о том, что делать, если планета окажется слишком красивой для колонизации.
— Что значит «слишком красивой»? — спросил Лев, не отрываясь от тарелки.
— Значит, ты высаживаешься и понимаешь, что туда даже наступать стыдно.
— Тогда первой отправим тебя, — сказал Саломон. — Ты поговоришь с природой.
— И договорюсь, — парировала Зара.
— Ты всех заговариваешь, — буркнула Нора.
— Зависть — уродливое чувство.
— А у тебя оно симпатичное?
Райн сидел во главе узкого стола, ел быстро, не отвлекаясь, и только уголок его рта иногда едва заметно двигался. Иара напротив него, как обычно, поддерживала порядок одним взглядом. Бастиан рассказывал Хане про будущие плодовые линии, которые они повезут в колонию, если первая почва покажет пригодность. Мирра тогда впервые подумала, что эта часть экспедиции кажется ей слишком земной и потому особенно хрупкой: люди уже делили будущие грядки, ещё не увидев мира, в который летят.
— А если там есть жизнь? — спросила она тогда просто так, не ожидая тишины.
Тишина всё равно наступила.
Райн поднял на неё глаза.
— Базовый анализ не показал разумной активности.
— Я не про разумную. Я вообще.
— Вообще — возможна.
— Тогда красивые речи о «пустой новой странице» можно выбросить заранее.
— Мирра, — устало сказала Иара, — ты можешь хоть один ужин не портить своим обаянием?
— Могу. Но тогда вам станет скучно.
— Не переоценивай себя.
Мирра опустила взгляд в тарелку, но мысль не ушла. Она сидела где-то в затылке, тихо и неприятно. Планета, обозначенная в документах как NQ-417, выглядела слишком удачной. Атмосфера в пределах допуска. Вода в открытых массивах. Умеренная гравитация. Температурный диапазон пригоден для адаптации. Минеральный состав почв — перспективный. Крупных хищных форм в спектральных наблюдениях не выявлено. Следов цивилизации — нет. Поверхностные аномалии — умеренные. Подповерхностная кристаллическая сеть — нестабильна, требует изучения.
Именно эта последняя строка не нравилась ей больше всего.
Подповерхностная кристаллическая сеть.
Слишком расплывчато для серьёзного отчёта. Слишком красиво для чистой геологии. Нора, правда, от неё приходила в восторг и уже заранее строила теории о редком типе минерального роста, связанном с электромагнитными всплесками планеты.
— Камень, который ведёт себя как коралл, — сказала Нора однажды, показывая Мирре визуализацию. — Ты понимаешь, как это звучит?
— Как повод держать руки при себе, пока не разберёмся.
— Ты ужасна.
— Спасибо.
За шесть недель до выхода на финишный участок траектории Мирра проснулась среди ночного цикла от того, что имплант дал короткий, нетипичный сбой синхронизации. Не боль. Не паника. Просто ощущение, будто кто-то провёл холодным ногтем по внутренней стороне черепа. Она резко села на койке, упёрлась ладонью в край и замерла, слушая.
Темнота каюты была мягкой, технической, с тусклой полосой аварийной подсветки у пола. От белья пахло чистой тканью и слабым озоновым ароматом очистителей. За стеной шёл едва слышный фон корабельных систем.
Сбой устранён, сообщил имплант через секунду.
— Источник?
Локальная резонансная помеха. Значение в пределах допуска.
— Повтори.
Локальная резонансная помеха. Значение в пределах допуска.
Мирра провела ладонью по лицу. Холодный пот на виске уже подсыхал.
— Откуда помеха?
Пауза длилась на секунду дольше нормы.
Источник не идентифицирован. Рекомендуется наблюдение.
Утром она пошла к Иара.
Та выслушала, подключила диагностический контур, прогнала полную проверку и только потом откинулась на спинку кресла.
Медотсек был одним из самых аккуратных помещений корабля. Матовые белые поверхности, встроенные шкафы, мягкий рассеянный свет, тонкий запах антисептика и металла, прозрачные капсулы диагностики вдоль стены. Иара сама выглядела здесь особенно уместно — собранной, точной, почти безупречной.
— Физиология в норме, — сказала она. — Контур чистый. Следов воспаления нет. Нейросвязь стабильна.
— Но сбой был.
— Был. И больше не повторился.
— Пока.
Иара сложила руки на груди.
— Ты хочешь, чтобы я честно сказала?
— Нет, я пришла ради лжи.
— Тогда слушай правду. Мы все на нервах. Финальный участок близко. Импланты работают под постоянной нагрузкой. Мелкие странности будут. Если повторится — изолируем контур, проверим глубже. Пока это не повод устраивать личный конец света.
Мирра смотрела на неё несколько секунд, потом кивнула.
— Ладно.
— И ещё.
— Что?
— Ты снова плохо спишь.
— Не начинай.
— Я уже начала.
— Если скажешь про дыхательные практики, я уйду.
— Я собиралась сказать про банальный отдых, но теперь обязательно скажу про дыхание.
Мирра поднялась.
— Невыносимая женщина.
— Зато полезная.
Когда корабль вышел на последний этап сближения, общая атмосфера изменилась почти физически. Даже Саломон стал чаще появляться в общих отсеках. Кэндзи и Лев по два раза перепроверяли энергосекции. Хана чаще молчала и подолгу смотрела на потоки данных. Бастиан перебирал каталоги агрокультур, как человек, который собирается не просто работать, а впервые в жизни потрогать землю, не принадлежащую Земле. Нора вообще перестала нормально есть, существуя на чистом восторге и кофеине. Райн стал жёстче в голосе, короче в командах. Иара — внимательнее ко всем.
И только Мирра всё чаще ловила странное ощущение, будто её имплант иногда слушает что-то кроме неё.
Не говорит. Не отвечает иначе. Просто слушает.
Накануне входа в орбиту новой планеты их собрали в командном отсеке на последний брифинг. На центральной панели медленно вращался шар мира, ради которого они прожили эти годы.
Он был прекрасен настолько, что Мирре захотелось выругаться.
Океаны — насыщенного, глубокого синего цвета, почти чернильного по краям материков. Материки — в зелёных и золотистых лентах. Белые облачные массы. Полярные шапки с лёгким голубым отливом. И кое-где, в приэкваториальных районах и на шельфах, — едва заметные светящиеся нити, как будто под поверхностью воды и земли лежала сеть тонкого неонового свечения.
— Оптические искажения кристаллических полей, — с наслаждением сказала Нора.
— Или что-то, чего мы не понимаем, — тихо отозвалась Мирра.
Райн услышал.
— Поэтому и летим с мозгами, Веденская. Используй свои.
— Стараюсь.
Он перевёл взгляд на весь отряд.
— Работаем по протоколу первого контакта с неразмеченной средой. Никакой самодеятельности. Никаких выходов в одиночку. В первые двое суток — только первичный лагерь, анализ воды, атмосферы, грунта и периметра. Любая аномалия — на общий канал. Любая нестандартная реакция импланта — сразу доктору.
Мирра почувствовала, как внутренняя связь на миг снова качнулась. Совсем легко. Будто под кожей прошла тонкая искра.
Она напряглась, но не подала виду.
— Цель миссии, — продолжил Райн, — не героизм. Не красивые открытия. Не личные подвиги. Мы должны закрепиться, выжить и понять, с чем имеем дело. Только в таком порядке. Всем ясно?
— Да, капитан, — отозвались они нестройно.
Изображение планеты на экране медленно поворачивалось. Один материк уходил вниз, открывая широкий океан и россыпь островов. На одном из них свет кристаллической сети был особенно ярким — тонкие бирюзовые нити шли по береговой линии и уходили вглубь тёмной воды.
Мирра вдруг ощутила очень странную, совсем не свою мысль. Настолько чужую, что она замерла.
Не вода. Порог.
Она резко вдохнула.
— Мирра? — тихо спросила Иара.
— Что?
— Ты побледнела.
— Ничего.
— Это не ответ.
Мирра не отрывала взгляда от экрана.
— Просто… показалось.
Райн уже собирался что-то сказать, но в этот момент по отсеку прошёл короткий предупредительный сигнал. Навигационная система перевела корабль в режим орбитального захвата.
Планета приблизилась.
Теперь она занимала почти весь обзорный экран. Внизу проплывали облачные поля, темнеющие полосы воды, длинные серебристые жилы рек, горные хребты, лесные массивы. И среди всего этого — то там, то здесь — вспыхивали световые пятна кристаллической сети. Неяркие. Не постоянные. Но слишком закономерные, чтобы списать на игру атмосферы.
В горле у Мирры пересохло.
Она смотрела вниз, на мир, который должен был стать новой страницей, новым домом, новым шансом, и вместо восторга чувствовала только острое, почти злое внимание.
Слишком красиво.
Слишком тихо.
Слишком готово к тому, чтобы их встретить.
И где-то очень глубоко, там, где заканчивалась её собственная мысль и начинался холодный шёпот импланта, на одно короткое мгновение снова скользнуло чужое ощущение:
Они уже здесь.
Мирра медленно повернула голову к чёрному стеклу обзорной панели, словно ждала, что с той стороны на неё кто-то посмотрит в ответ.
Но там была только планета.
И свет.