Планета секса

Глава 1. Кожа, в которой живет рай

Вселенная не знает стыда. Она раздвигает ноги перед каждым, у кого хватает дури изобрести устройство для расщепления пространственно-временного континуума. Герман понял это в тот самый миг, когда его самодельный хроно-дезинтегратор, собранный на коленке в подвале захолустного НИИ, выплюнул его из привычной реальности, словно косточку переспелой вишни, прямо в густой, пахнущий жасмином и разгоряченной плотью воздух планеты Вивариум.

Перемещение всегда ощущалось как оргазм наизнанку: короткий спазм небытия, когда твои атомы забывают, кому они принадлежали, а затем наступает резкая сборка в новом месте. Герман уже привык к этому чувству. За три года одиночных странствий по мультивселенной он побывал в мирах, где небо было цвета запёкшейся крови, а трава пела по ночам голосами умерших детей. Он видел цивилизации, построившие свои храмы из спрессованных кошмаров, и города, где время текло вспять, заставляя их обитателей проживать свои жизни от смерти к рождению. Но то, что открылось ему сейчас, заставило его забыть, как дышать.

Вивариум не встретил его. Вивариум его поглотил.

Первое, что он ощутил, был запах. Не просто аромат, а многослойный, почти осязаемый кокон из благовоний, цветущего миндаля, нагретой солнцем глины и чего-то животного, мускусного, от чего кровь инстинктивно приливала к паху. Воздух был плотным, как сироп, и таким же сладким.

Герман стоял на вершине пологого холма, покрытого изумрудной травой, которая, казалось, росла не из земли, а из самого света. Травинки были мягкими, как волосы младенца, и слегка вибрировали, подстраиваясь под шаги. Они реагировали на присутствие. Они хотели, чтобы по ним ходили босыми ногами. Эмпатическая флора — позже запишет он в свой дневник, пытаясь придать научное обоснование этому безумию.

Но пока он просто смотрел.

Долина внизу напоминала декорацию к эротическому сну римского императора, пересказанному талантливым импрессионистом. Архитектура кричала об античности, но крик этот был не властным, а чувственным. Белоснежные виллы с куполами, напоминающими женскую грудь, были разбросаны среди апельсиновых рощ и виноградников, увивавших террасы, поднимавшиеся к подножию скалистых гор. Горы эти, покрытые шапками розового снега, пронзали бирюзовое небо, по которому лениво, словно после хорошего секса, плыли облака.

С вершины горы срывался водопад, но вместо воды, если верить преломлению света, там струилось что-то перламутровое, напоминающее разбавленное молоко или мужское семя, разбавленное лунным светом. Он падал в огромное озеро, поверхность которого была абсолютно гладкой, как натянутый шёлк, и отражала небо с такой точностью, что казалось, будто земля и небеса совокупляются в этом зеркале.

Но архитектура и природа были лишь фоном. Задником. Главным полотном были люди. Вернее, женщины.

Их было подавляющее, безусловное большинство. Герман видел это сразу, с высоты своего наблюдательного пункта, куда его, по счастливой случайности, выбросило устройство. Они двигались по дорогам, мощёным белым камнем, с плавностью кошек. Многие были обнажены до пояса, и их груди всех возможных размеров и оттенков, от фарфорового до темной бронзы, колыхались в такт шагам с той естественностью, которая возможна только там, где тело не является ни товаром, ни грехом. Другие носили одежду, если это можно было так назвать: струящиеся куски полупрозрачного шёлка, которые не столько скрывали, сколько подчёркивали изгибы тел, завязываясь узлами на бёдрах и шее. Ткань льнула к промежностям и ягодицам с откровенностью ладони любовника.

Попа. Задница. Ягодицы. Герман заставлял себя подбирать анатомические термины, пытаясь удержать рассудок в рамках научного наблюдения, но терпел крах. Это была не просто нагота. Нагота подразумевает собой отсутствие одежды. Здесь же отсутствовало само понятие «одежды» в том смысле, к которому привык человек с Земли. Здесь была кожа. Кожа как искусство. Кожа, украшенная золотыми браслетами на лодыжках и запястьях. Кожа, расписанная тонкими узорами светящейся краской. Кожа, которая говорила на языке, не требующем перевода.

Он увидел первую сцену, которая в его мире называлась бы оргией. У фонтана, струи которого вырывались из каменных фаллосов в форме дельфинов, три женщины лежали на подушках, разбросанных прямо на площади. Искусство диктовало бы ему отвести взгляд, но Герман был учёным.

Одна из женщин, рыжеволосая, с веснушками, рассыпанными по плечам, как корица по молочной пенке, лежала на спине, широко раздвинув ноги. Другая, темнокожая, с короткими, как у мальчика, волосами, стояла на коленях, уткнувшись лицом в рыжеволосую, и её язык работал с методичностью хирурга. Третья сидела сверху, медленно, почти лениво скользя вверх и вниз, и Герман заметил у неё между ног нечто, чего у обычной женщины быть не должно. Сложная, искусно вырезанная из полированного камня или кости фаллическая конструкция, плотно прилегающая к телу. Никакой магии, просто анатомическое приспособление. Дильдо на ремнях, изящное, украшенное резьбой, как предмет культа.

Но поражало не это. Поражало отсутствие наблюдателей. Вокруг фонтана прогуливались люди. В основном, опять же, женщины, одетые в лёгкие туники. Они разговаривали, смеялись, несли корзины с фруктами, похожими на гибрид персика и граната, и никто не оборачивался. Для них это было не зрелищем. Это был бытовой процесс, как для нас пить кофе по утрам.

Герман почувствовал, как его член, забывший о существовании женщины с тех пор, как умерла его жена, предательски напрягся. Это была не похоть. Это была физиологическая реакция на среду. Мир насиловал его чувства без насилия, через одну лишь эстетику дозволенности.

Он начал спускаться с холма, пряча свой рюкзак с дезинтегратором под изодранным плащом, купленным ещё на Третьей Геенне. Его одежда, представлявшая собой синтетические штаны, куртку с заклёпками, а также тяжёлые ботинки, кричала о его чужеродности громче любой сирены. Ему нужен был наблюдательный пункт, маскировка, время, чтобы понять правила игры. Если судить по предыдущим мирам, здесь должны быть либо монархия, либо тирания, либо безжалостная технократия, ибо таков закон мультивселенной: за фасадом рая всегда скрывается клетка. Но пока он не видел клетки. Он видел только прутья из солнечного света и цепей из оргазмов.