Плата За Любовь

Глава 1. Стеклянная туфелька без пары

Сон всегда начинался одинаково: запах канифоли, тихий гул настраиваемых инструментов в оркестровой яме и тяжесть пачки на бёдрах. В этом сне она стояла за кулисами Мариинки, сжимая в пальцах тонкую атласную ленту, и сердце билось где-то в горле. Ещё мгновение — и распахнётся бархатный занавес, ударит в лицо жар софитов, и тогда… тело станет невесомым.

Алиса сделала шаг. Сцена качнулась ей навстречу, и ноги сами вспомнили партию Одетты — это было сильнее страха, сильнее боли, сильнее реальности. Она взлетела, вытянув носок, и зал ахнул: в воздухе на миг завис белый лебедь, готовый вот-вот упасть в руки принца. Дирижёр взмахнул палочкой, и музыка Чайковского накрыла её с головой — трагическая, пронзительная, словно плач о потерянном рае.

Pas de deux. Поддержка. Прыжок. Она чувствовала тепло ладоней партнёра на талии — надёжное, крепкое. Сейчас будет фуэте, её коронное, тридцать два оборота без единой помарки. Зал затаил дыхание. Шепот: «Смотрите, это же Алиса Виноградова…»

И тут что-то пошло не так. Левая лодыжка пронзила острая вспышка боли, такой знакомой, будто в сустав вогнали раскалённый гвоздь. Музыка исказилась, превратилась в вой сирены. Сцена треснула, и она полетела вниз, в черноту, с ужасом понимая: больше не взлетит. Никогда.

Алиса проснулась от вибрации телефона под подушкой.

Рука автоматически шлёпнула по экрану, выключая будильник. Пять тридцать утра. Тело ломило так, словно она действительно танцевала всю ночь, а не ворочалась на продавленном диване в съёмной квартирке на окраине. За окном моросил ноябрьский дождь, превращая серые панельки в размытые акварельные пятна.

Она села, потёрла колено — старое, привычное движение. Шрам на левой ноге, тонкий и белый, напомнил о себе тупой болью. Три года. Три года прошло с того дня, как карьера закончилась одним неловким падением на репетиции, а казалось — вчера.

Времени на жалость не было. Через сорок минут нужно быть на другом конце города, успеть переодеться в подсобке бизнес-центра и получить у старшей смены ключи от этажей. Она натянула джинсы, толстовку, собрала волосы в тугой пучок — привычка балерины, от которой не избавилась. В зеркале отразилось лицо: бледное, с кругами под глазами, но всё ещё красивое. Только вот глаза… В них поселилась глухая, безнадёжная усталость.

Кофе — пустой, без сахара. Кусок хлеба. Телефон молчал, только напоминал о дне рождения — сегодня ей исполнялось двадцать пять. Она скользнула пальцем по экрану, удаляя уведомление. Нечего праздновать.

Бизнес-центр «Аврора» встретил её стерильной тишиной холла. Охранник лениво кивнул, проверяя пропуск, и уткнулся в телефон. Алиса толкнула неприметную дверь с табличкой «Технические помещения», спустилась на цокольный этаж и переоделась в униформу — серую, бесформенную, пахнущую дешёвым порошком. Тряпка, ведро, тележка. Она закатила их в служебный лифт и нажала кнопку двадцать пятого этажа.

Восемь утра. Офисные сотрудники ещё не подтянулись — только редкие менеджеры, ночующие на работе, да охранники. Ей нравилось это время. Никто не смотрит косо, никто не бросает надменное: «Девушка, протрите ещё раз, у вас разводы». Можно просто делать свою работу и думать о своём.

Швабра скользила по каменной плитке, оставляя влажные дорожки. Алиса двигалась механически, тело само выполняло заученный ритм: взмах влево, взмах вправо, отжать тряпку, повторить. Напротив лифтовой зоны стояло огромное зеркало в золочёной раме. Иногда она ловила своё отражение и пыталась вспомнить, как выглядела в сценическом гриме, с перьями в волосах, когда зрительный зал взрывался овациями. Сейчас в зеркале качало головой уставшее, почти прозрачное существо в серой робе.

Она замедлилась у самой лифтовой площадки, разглядывая паркет. Сегодня подарили новое моющее средство — какая-то химия, от которой щипало в носу. Мысли текли вяло, перескакивая с работы на больничные счета, с больничных — на разговор с заведующей отделением, а с него — на тревожное молчание телефона. Они обещали перезвонить вчера, но так и не перезвонили.

Нет, не думать. Не сейчас. Надо закончить этаж до прихода начальства.

Она наклонилась, чтобы отжать тряпку, и тут внутренние часы, въевшиеся в подкорку за годы балетной дисциплины, дали сбой. Обычно она успевала вымыть весь коридор до прихода первых пассажиров, но сегодня всё пошло не так: ранний звонок из банка, задержка на складе, новое средство, которое пенилось и требовало перемывания. Словом, когда двери лифта с мелодичным звоном разъехались, Алиса всё ещё стояла на коленях у самой кабины, выжимая тряпку над ведром.

Она не видела пассажира. Только запах — тяжёлый, древесный, с нотками сандала, — и дорогую обувь: чёрные ботинки ручной работы, безупречно начищенные. А потом сверху, откуда-то из заоблачной выси, раздался низкий, полный ледяной брезгливости голос:

— У вас совещание с мойкой полов? Здесь ходят люди.

Алиса вздрогнула и попыталась встать, но колено прострелило острой болью — от резкого движения подвернулась больная нога. Ведро качнулось, и остатки грязной пенной воды хлынули прямо на эти самые безупречные ботинки. Окатило так, что брызги попали даже на штанины безукоризненно отглаженных серых брюк.

Мир замер.

Она медленно подняла глаза. Высокий, плечистый, с резко очерченной челюстью и холодным взглядом тёмных глаз. Одет так, что один его галстук стоил больше всей её месячной зарплаты за три работы. Мужчина смотрел на неё не с гневом — с гадливым недоумением, словно на раздавленное насекомое.

— Простите… — она потянулась за тряпкой, готовая вытирать его ботинки прямо сейчас. — Я сейчас всё уберу, это случайно…

— Случайно? — он перешагнул через лужу, брезгливо отряхивая брюки. — Вы, я смотрю, не только полы толком мыть не умеете, но ещё и координация на нуле. Надеюсь, в нашем центре уборка — это временное недоразумение, а не постоянная должность при ваших талантах.

Каждое слово било, как хлыстом. Алиса почувствовала, как к горлу подкатывает унизительная, жгучая волна. Раньше, три года назад, ей аплодировали стоя. Ей дарили цветы, её портреты печатали в афишах. А сейчас она на коленях перед человеком, который даже не считает нужным скрывать презрение.