Плата за рассвет

Глава 4

Тем временем, в кабинете Елисея, расположенном в глубине административного крыла, Алеша, прижимая окровавленную губу к рукаву, поднимался с колен после «убедительного» удара стражника. Глубокий порез на предплечье, оставленный когтем Визгуна, отозвался тупой, раскалённой болью. Рана, которую Милана перевязывала в лесу грязными тряпками, не заживала — она лишь затянулась тонкой, воспалённой плёнкой, под которой пульсировал гной.

Вот этот пропущенный кусок допроса у Елисея и то томительное, опасное мгновение, когда Алеша пробирается к камере Миланы. Текст здесь становится плотнее, обнажая зубы и характеры персонажей.
Вставляем этот фрагмент сразу после сцены, где Милана слышит крик из своей башни.

— Продолжим, Коршун? — шелковый голос Елисея резал слух. — Князь жаждет знать все. Как вы согревались ночами? Как она благодарила своего спасителя? Каждый шаг. Каждое прикосновение...
Елисей сидел за массивным столом из мореного дуба, лениво перебирая тонкими пальцами серебряный стилус для письма. На его безупречном кафтане не было ни единой складки, а от самого дознавателя пахло дорогим южным мылом и сушеными гвоздичными бутонами, которые он жевал для свежести дыхания. Контраст с Алешей, от которого разило потом, дегтем и застоявшейся кровью, был почти оскорбительным.
Алеша сплюнул на выбеленный пол темный сгусток. Губа раздулась, превратившись в бесформенную горячую массу.
— Ночами мы мерзли, Елисей Юрьевич, — ответил Алеша, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-солдатски тупо. — Земля горела Беспокойством. Если бы я думал о бабьих юбках, нас бы еще на первой версте сожрали лешаки. Или Визгуны.
— О, верю, верю, — Елисей слегка наклонил голову, и в его глазах блеснуло холодное, змеиное любопытство. — Твари нынче голодны. Но ты ведь у нас герой, Коршун. Особый малый. Твой покойный брат Гришка тоже думал, что он особенный, пока Харитоновы псы не привезли его тело в рогоже. Ты ведь не хочешь повторить его судьбу? Князю нужна чистая невеста. Дорогая вещь должна быть без изъяна. Скажи мне, как мужчина мужчине... Ты ведь брал дань за спасение? Южанки, говорят, податливы, когда боятся.
Стражник за спиной Алеши переступил с ноги на ногу, копейное древко глухо стукнуло о половицу. Алеша почувствовал, как внутри, пониже ребер, разрастается тяжелая, злая пружина. Рука, прожженная солью, дернулась. *Держись*. Назови ее Мариной хоть раз — и Елисей зацепится за ложь. Ломать легенду нельзя.
— Я выполнял приказ Старшего Двора, — глухо произнес Алеша, глядя прямо в переносицу дознавателя. — Привезти Милану Орлову живой. О ее целости спросите у повивальных бабок князя. Мое дело — сабля и щит. Я свою работу сделал.
Елисей резко поднялся. Шелк его рукавов шуршал, как сухая трава. Он подошел вплотную, и Алеша ощутил леденящую пустоту, исходящую от этого человека. Елисей протянул руку, коснулся холеной ладонью свежей дёгтярной повязки на предплечье Алеши. И резко, без предупреждения, вдавил большой палец прямо в центр воспаленного нарыва.
Белая, ослепительная вспышка разорвала сознание Алеши. Горло перехватило. Из самой глубины груди, пробив стиснутые зубы, вырвался тот самый дикий, звериный крик, который сквозь толщу камня долетел до самой верхней башни. Колени подогнулись, но стражник сзади грубо рванул его за воротник вверх, не давая упасть.
— Дёготь? Соль? — Елисей брезгливо вытер палец о шелковый платок. — Ты гниешь заживо, Коршун. Тебе осталось дня три, если лекарь не выпустит дурную кровь. Князь милостив, он может дать тебе чистую постель и мази. Или может отдать тебя Харитону прямо сейчас. Расскажи мне о Книге, Алешенька. О той, что южанка прячет под плащом. Откуда она?
Алеша ловил ртом воздух, перед глазами плавали жирные черные мухи. Боль в руке теперь не пульсировала — она жила там как самостоятельное существо, пожирая остатки сил. «Книга... Откуда он знает? Видели на заставе? Или Борис Лукич приметил?»
— Книга... — прохрипел Алеша, вытирая подбородок здоровой рукой. — Старый псалтырь. Мать ее благословила перед побегом. Суеверия южные. Там половина страниц выдрана. Хотите — заберите. Мне-то что.
Елисей долго всматривался в его лицо, пытаясь нащупать дрожь в поджилках, уловить фальшь. Наконец, он разочарованно вздохнул и швырнул испачканный платок в угол кабинета.
— Скучный ты, Коршун. Твой брат подыхал веселее. Уведите его в малую башню, к дозорным казематам. Пусть померзнет. С князем он поговорит завтра. Если доживет.
Малая башня встретила Алешу темнотой и сыростью. Стражники толкнули его в пустую камеру, звякнул засов. Но они совершили ошибку — они посчитали его трупом, который уже не поднимется.
Алеша лежал на гнилой соломе, слушая, как капли воды точат камень где-то в углу. Лихорадка жгла тело. Но мысль о Милане, о том, что старый Паук сделает с ней завтра, действовала лучше любого лекарства. *«Завтра. Первой стражей ее поведут к нему снова. Времени нет»*.
Около полуночи в коридоре раздался тяжелый, шаркающий шаг. У двери звякнула связка ключей. Дверь приоткрылась, и в узком луче света показалось пропитое, рябое лицо старого Терентия — кладовщика казематов. Он когда-то служил сотником вместе с отцом Алеши.
— Живой, Коршун? — просипел старик, не заходя внутрь. — Сын твоего отца не должен сгнить в этой дыре. Елисей ушел в верхние покои. Стража у ворот пьет кисляк. У тебя есть ровно четверть часа, пока посты не начали менять. Я оставлю засов открытым. Но если тебя поймают — я тебя не видел. Понял?
— Понял, дядька Терентий, — Алеша с трудом поднялся, цепляясь здоровой рукой за стену. — Век не забуду.
— Иди. Твоя девка в соседней башне, на самом верху. Там один дозорный на три яруса, спит, небось, сучий сын.
Старик исчез, оставив дверь чуть приоткрытой.
Старик исчез, оставив дверь чуть приоткрытой.

​Алеша двигался как тень. Боль в руке теперь стала его компасом — она не давала провалиться в беспамятство. Он проскользнул мимо факельной ниши, скользнул в темный переход, соединяющий административное крыло с Девичьей башней. Стены здесь были холодными, покрытыми липким налетом.