Плата за рассвет

Глава 5

Сделка
Их первый час свободы был не бегством, а непрерывной, хриплой агонией. Они уходили от Крепости Белого Камня не по тропам, а сквозь самую густую, дикую чащу. Черные ветви хлестали по лицам, оставляя тонкие кровавые полосы, а вывернутые корни норовливо цеплялись за разбитые сапоги. За спиной еще долго слышался захлебывающийся, яростный лай Харитоновых псов и далекие, искаженные эхом крики дозорных: «На запад! Бьют след! Перекрыть выселки!».
Адреналин, спасший их у стены, теперь стремительно отступал, обнажая истинную цену побега. Левая рука Алеши горела — воспаленная плоть под разорванной повязкой дергалась в такт бешеному пульсу, источая запах дегтя, соли и гнили. Мышцы Миланы сводило судорогами от перенапряжения; каждый шаг давался ей через силу, холщовый сверток с Книгой казался неподъемным жерновом. Всепоглощающий, звериный страх — страх получить болт из арбалета в спину — гнал их вперед. Они шли, почти не разговаривая, экономя воздух. Лишь изредка их взгляды находили друг друга — короткое, проверяющее касание глаз во мраке. Это была их единственная опора. Ложь была позади. Князь был позади. Остались только они двое и глухой, чужой лес.
Но постепенно погоня утихла. Лай собак отдалился, заглох в складках рельефа, а сам лес начал меняться. Он становился древним, первозданным, будто время здесь текло по иным, жестоким законам. Деревья-исполины, корявые и седые от лишайников, смыкали кроны в непроглядный свод, поглощающий последние лучи угасающего дня. Воздух застыл — тяжелый, спертый, пахнущий не хвоей, а сырой глиной, подзолом и тлением вековой листвы.
Тишина висела над поляной не просто отсутствием звука, а гнетущей, физически ощутимой пеленой. Она давила на барабанные перепонки, на разум. Даже знакомый, постоянный гул Земного Беспокойства, к которому Алеша привык за годы службы на заставах, здесь полностью затих, придавленный более древним, личным ужасом этого места. У Миланы пересохло во рту. Ей казалось, что деревья не просто растут — они наблюдают.
Алеша, шедший впереди и каждым нервом вчитывающийся в лесную скоропись, резко остановился. Гнилой валежник под его сапогом даже не хрустнул — он рассыпался в прах. Коршун инстинктивно заслонил Милану плечом, выставив вперед правую руку с зажатым клинком. Каждая мышца его спины напряглась до дрожи.
— Тише, — его шепот был едва слышен, но полон леденящей тревоги. Он дико озирался, ища в этой мертвой тишине... фальшь. Пульс в раненом предплечье отдавался ритмичной, горячей болью. — Здесь что-то… не так. Земля молчит. Совсем молчит. Чувствуешь?
Милана, едва державшаяся на ногах после судорог бега и кошмарного перехода через трясину у ручья, лишь кивнула, судорожно прижимая ладонь к подергивающемуся бедру. Она чувствовала не просто тревогу — первобытный, доисторический страх холодной змеей выползал из глубины ее позвоночника. Но это был страх не за себя. Ей было жутко за него — за этого изломанного, хрипящего солдата, за то хрупкое, едва узнанное тепло, что зажглось в ее озябшей душе в ту ночь у костра, когда он отдал ей свой подшлемник. Его широкая спина перед ней сейчас казалась единственной твердыней в этом внезапно онемевшем и враждебном мире.
И тогда Земля взвыла.
Это был не звук — это была вибрация. Глухая, леденящая кости до самого мозга, исходящая из глубоких недр под их ногами. Поляна не просто затряслась — она вздыбилась, как кожа на спине разъяренного зверя. Исполинские дубы закачались с тихим, металлическим скрипом. Милана вскрикнула, теряя равновесие, и схватилась за куртку Алеши. Он рванул ее за собой, назад, к самому массивному стволу, прижимая ее спиной к шершавой, пахнущей вековым мхом коре.
— Держись! — прохрипел он. Его глаза, привыкшие выискивать опасность в ярости обычных тварей Беспокойства, теперь метались, слепые, безуспешно пытаясь нащупать невидимого врага.
Из-за ствола соседнего исполина, будто выплывая из самой сути полумрака, выползло Оно.
Чудище. Не зверь, не дух, не порождение болот — сгусток самой древней тьмы, холода и немой, абсолютной ненависти, которая была старше первых камней Крепости. Его форма была непостоянной, текучей, как пролитые чернила в воде, но само его присутствие било по сознанию ледяным молотом. Это был паралич воли. Острая, тонкая игла страха вонзилась прямо в мозг Миланы, лишая ее возможности дышать. Невидимое, но осязаемое давление заставляло каждую клетку тела кричать о своей ничтожности перед этой Вечностью Зла.
Милана вжалась в дерево, чувствуя, как ее охватывает ужас, по сравнению с которым даже леденящий взгляд князя казался детской забавой. Но самое страшное было рядом.
Алеша, всегда такой несгибаемый, скала, о которую разбивались любые твари, вдруг пошатнулся. Клинок выпал из его пальцев, глухо стукнув о мох. Лицо Коршуна исказила гримаса такой невыносимой муки — не физической, а глубокой, душевной, разрывающей изнутри, — будто кто-то голыми руками копался в его памяти, выдирая самые гнилые, самые болезненные воспоминания.
— Алеша?! — ее крик сорвался, став тонким, полным животного отчаяния.
Атака обрушилась не на тело — на душу.
Алеша не удержался. Он рухнул на колени, а затем навзничь, корчась на сырой, холодной земле. Хруст! Зловещий, отчетливый звук ломающегося ребра прокатился по поляне, мгновенно заглушенный его диким воплем. Но его крик был не от перелома.
— Нет… Нет! Не я! Я не хотел! — выл он, захлебываясь воздухом, его пальцы судорожно впивались в землю, вырывая клочья травы вместе с грязью. Кровавая пена выступила на его разбитых губах. — Старик… прости… я… монстр! Монстр!
Его тело дергалось в конвульсиях, глаза закатывались. Перед ним стоял кошмар его прошлого, вытащенный Тварью на свет и раздутый до нестерпимости: сожженная южная деревня, старик с мольбой в глазах, и он сам… Алеша, заносящий меч со смехом, которого он никогда не издавал в действительности, но который теперь гремел в его ушах яснее любого грома. Тварь пожирала его вину, превращая ее в острую кость, разрывающую легкие.
— АЛЕША! — Милана полностью забыла о себе.
Видеть его — сильного, несокрушимого Алешу — умирающим в грязи от внутренних демонов, было крушением всего мира. Крушением того единственного, едва затеплившегося чувства доверия, которое спасло ее в темной камере. И в этом аду, среди визга его душевной боли и отвратительного хруста ломающихся костей (еще одно ребро!), в ней, сквозь ледяной панцирь ужаса, пробилось и вспыхнуло Солнце. Любовь. Не трепетное девичье чувство, а ослепительная, жгучая, яростная боль от мысли о его потере. Она поняла это мгновенно, с ужасающей, кристальной ясностью: она готова на всё. Абсолютно на всё.