Плата за Рассвет Нити Новой Судьбы

Долина. Рассвет..

Они уходили, даже не обернувшись.

Заимка осталась позади — серый сруб, прижавшийся к подножию холма, как нашкодивший пёс. Из трубы больше не шёл дым. Стекла в маленьких окнах, которые Алеша так старательно мыл прошлой осенью, теперь казались мутными, слепыми бельмами. Дом умирал следом за ними.

Милана шла первой.

Она ступала босиком. Алеша заметил это не сразу — когда они миновали границу жухлой травы и вошли в подлесок, он увидел на мху кровавые следы. Её ступни, белые, как мрамор, не чувствовали холода, не чувствовали боли. Она просто шла, глядя прямо перед собой, туда, где лес редел, открывая путь на запад.

— Милана, — он догнал её, схватил за локоть. — Обуйся, окаянная. Ноги в кровь издерёшь.

Она посмотрела на него. В её глазах всё ещё была та страшная, вселенская отрешённость, от которой у него внутри всё обрывалось. Но сейчас там мелькнуло что-то похожее на удивление. Она опустила взгляд на свои ноги, будто видела их впервые.

— Я не чувствую, — просто сказала она.

Алеша стиснул зубы, сдерживая рвущийся наружу крик. Чтоб тебя черти взяли, Кощей окаянный! — выдохнул он сквозь зубы, но эти слова были обращены не к ней. Он опустился на колени прямо в холодную утреннюю росу, достал из мешка запасные портянки и начал обматывать её ступни. Его руки дрожали. Её кожа была ледяной и неестественно гладкой, как у фарфоровой куклы.

— Алеша, — голос её прозвучал тихо, почти неслышно. — Не надо. Это больше не имеет значения.

— Заткнись, — ответил он, не поднимая головы. — Молчи уж, Христа ради. Я не для того тащил тебя через всю эту долину, чтоб ты тут ноги стерла до костей и дуба дала раньше времени.

Она не ответила. Только смотрела на его макушку, на то, как солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны, путается в его русых вихрах. Когда-то от этого зрелища у неё замирало сердце. Сейчас она просто отмечала факт: «солнечный свет», «волосы», «он меня перевязывает». Слова без чувств. Мысли без веса.

На Алеше был тот самый стёганый кафтан, что он сшил себе сам из старого одеяла и кусков кожи, содранных с убитых волков. Грубый, пропахший дымом и потом, но прочный. Поверх — плащ из мешковины, пропитанной воском, чтобы не промокал. За поясом — нож, за спиной — топор и мешок. На шее, под тканью, висел холщовый мешочек с горстью родной земли — он забрал её из-под заимки, когда понял, что они уходят навсегда.

Милана была одета в то, что он когда-то называл «свадебным нарядом» — шушпан из домотканого льна, расшитый когда-то ею же самой, ещё до сделки, тонкой вязью из полевых трав. Теперь вышивка полиняла, стала серой. Поверх льна — плащ из перьев ночных птиц, что он выменял у проезжего коробейника. Ткань переливалась, отливая синевой и углём, и действительно холодила кожу, притупляя жжение спирали.

На её поясе висели: кристалл-оберег (сейчас он молчал, устав трещать), зеркальце с трещиной и пустая склянка для слёз. Бусы из сухих цветов — последний подарок Алеши — обвивали её запястье, касаясь тыльной стороны ладони сухими, ломкими лепестками.

Алеша закончил перевязывать вторую ногу, поднялся. На миг задержал ладони на её щиколотках, словно пытаясь передать ей своё тепло через грубую ткань. Потом резко отпустил.

— Идём, — сказал он хрипло. Они шли молча, и с каждым шагом заимка таяла за спиной, будто её и не было. Солнце поднималось медленно, нехотя, цепляясь лучами за макушки сосен. Воздух был студёным, пахло прелой листвой и ещё чем-то горьковатым — то ли полынью, то ли увяданием.

Лес вокруг был не тот, что они помнили, когда шли сюда год назад. Тогда он был просто лесом — диким, глухим, но живым. Сейчас каждое дерево стояло отдельно, отчуждённо, будто боялось прикоснуться к соседу ветвями. Даже птицы молчали — ни щебета, ни стука дятла. Тишина стояла такая, что в ушах звенело.

Алеша то и дело оглядывался на Милану. Она шла ровно, не спотыкаясь, но взгляд её был устремлён внутрь себя. Он видел, как иногда её губы беззвучно шевелились — может, она разговаривала с той пустотой, что поселилась в ней.

— Ты как? — спросил он, когда они остановились перевести дух у поваленной берёзы.

Она пожала плечами — жест вышел каким-то детским, беспомощным.

— Он близко, — сказала она тихо. — Я чувствую. Не тепло, не холод… просто его присутствие. Как будто кто-то смотрит в затылок.

Алеша выругался — коротко, зло, по-мужицки:

— Чтоб ему пусто было, ироду! Погоди, доберёмся — я ему эти глазищи-то повыцарапаю.

Милана покачала головой:

— Не надо так. Он слышит. Он всё слышит.

Будто в ответ на её слова, вдалеке ухнула сова — хотя совы днём не кричат. Алеша сплюнул через левое плечо и зашагал дальше, сжав топор покрепче. К полудню солнце поднялось высоко, но грело слабо, будто сквозь пелену. Лес поредел, потянулись поляны, заросшие высоким, по пояс, иван-чаем, который уже отцвёл и стоял бурыми метёлками. Где-то далеко закричал петух — значит, деревня рядом.

Но они свернули в обход. Люди сейчас — лишние свидетели. Да и кто знает, что за люди там живут? Может, такие же, как тот старик…

— Помнишь, — вдруг сказала Милана, и голос её дрогнул впервые за долгое время. — Помнишь старика на околице, когда мы только вышли из долины? Он сказал про Топи.

Алеша кивнул. Ещё бы он не помнил.

…Они тогда забрели в пограничную деревню случайно — думали, что обойдут стороной, но Милане стало дурно, и пришлось искать пристанища. Деревня называлась Гнилые Пни — пять покосившихся изб, покосившийся погост на взгорке да колодец с журавлём, который скрипел жалобней покойника.

Старик сидел на завалинке крайней избы — высохший, как гриб-трутовик, в рваном армяке и лаптях, подвязанных верёвками. Он долго смотрел на них выцветшими глазами, потом поманил кривым пальцем.

— Подь-ка сюды, мил-человек, — прошамкал он Алеше. — Бабу свою веди. Нехорошее на вас, ох нехорошее…

Алеша тогда насторожился, но старик не выглядел опасным. Подошли. Старик велел Милане задрать рукав и, увидев спираль, перекрестился дрожащей рукой.