Плата за Рассвет Нити Новой Судьбы

Топи забвения...

Они не сомкнули глаз до рассвета.

Костер догорал, и в его багровых углях Алеше чудились лица — её лицо, но с глазами Кощея, его собственное, но перекошенное предсмертной мукой. Он отворачивался, смотрел на Топи, и там, в темноте, тоже что-то шевелилось, вздыхало и чмокало, будто огромная пасть пережёвывала чужие сны.

Милана сидела рядом, прижавшись к его плечу. Он чувствовал этот холод даже сквозь стёганый кафтан — от неё не шло тепла, только ровный, могильный озноб. Но она не отстранялась, и это было важнее любого тепла.

— Не спится? — спросил он тихо, чтобы не спугнуть хрупкую тишину.

— Я не знаю, сплю я или нет, — ответила она так же тихо. — Иногда мне кажется, что я уже умерла. А это… просто сон, который никак не кончится.

Алеша повернул голову, коснулся щекой её макушки. Волосы её пахли дымом и болотной сыростью, и ничем больше — ни травами, ни потом, ни жизнью.

— Это не сон, — сказал он жёстко. — Слышишь? Топи завтра перейдём, к его логову выйдем и вытрясем из него твоё солнце. А там…

— А там? — она подняла голову, и в пустоте её глаз мелькнул слабый отблеск угасающих углей.

— А там жить будем, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — По-настоящему. Детей нарожаем, избу новую срубим, подальше от этого… окаянства.

Она молчала долго. Потом вдруг спросила:

— А если не получится? Если я навсегда такая?

Он не ответил. Только прижал её крепче, до хруста в костях, и уставился в темноту, где уже начинали брезжить первые, робкие признаки рассвета.

Вода в Топях шептала.

Не журчала, не плескалась — именно шептала, на разные голоса, перебирая чужие имена, как чётки. Солнце поднялось мутным пятном за пеленой тумана, и свет его не радовал — ложился на серую гладь свинцовой тяжестью, не грея, не обещая тепла.

Алеша шагнул первым. Нога ушла по щиколотку в чёрную жижу, и ему показалось, что тысячи холодных пальцев потянулись к ступне, проверяя, живой ли, можно ли тянуть вниз.

— Чтоб вы сгинули, ироды болотные, — выругался он сквозь зубы и выдернул ногу, оставляя в трясине чёрный след.

Милана последовала за ним. Сапоги её, которые Алеша собственноручно обмотал сыромятными ремешками, чтобы не соскальзывали, увязали в жиже с противным чавкающим звуком. Кристалл-оберег на её груди вздрогнул, но не треснул — пока держался.

— Держись ближе, — Алеша натянул верёвку, связывающую их запястья. Он сплёл её ещё ночью из сыромятных ремешков и собственных волос — старый охотничий обычай, чтобы не потеряться в тумане. На узлах чернели обережные руны, которые вырезал ножом, но они тускнели с каждым шагом, будто их стирала сама вода.

Она кивнула, сжимая в кулаке кристалл-компас. Внутри камня металась кровавая точка — их оставшееся время. Сейчас она пульсировала где-то у отметки «день и три часа».

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось серое безмолвие. Ни птиц, ни стрекоз, ни даже комаров — только кочки, поросшие жёсткой осокой, да редкие коряги, торчащие из воды, как скрюченные пальцы утопленников.

Воздух здесь был плотным, влажным, с привкусом гнили и чего-то сладковато-приторного — может, багульник цвёл где-то в глубине, а может, это сами Топи источали этот дурманящий, тяжёлый дух.

— Не нравится мне это, — буркнул Алеша, оглядываясь. — Тишина больно густая. Прямо как перед бедой.

Милана не ответила. Она смотрела в воду, и в глазах её застыло странное выражение — будто она прислушивалась к чему-то, что он не мог слышать.

— Там голоса, — сказала она вдруг. — Много голосов. Зовут…

— Не слушай, — Алеша дёрнул верёвку, притягивая её ближе. — Это их штучки. Забыла, что старик говорил? Топи память сосут.

Она кивнула, но взгляд остался отсутствующим.

К полудню туман сгустился настолько, что они перестали видеть кочки под ногами. Алеша шёл вслепую, нащупывая путь посохом — длинной палкой из морёного дуба, которую вырезал ещё утром. Каждый раз, когда посох проваливался глубже обычного, сердце пропускало удар — там могла быть трясина.

И вдруг воздух вокруг них изменился.

Он завибрировал, зазвенел тонко, как тетива луга, и в этом звене проступил смех. Девичий, заливистый, счастливый — точь-в-точь как смеялась Милана когда-то, давно, ещё до сделки, когда они прятались от дождя в стогу и он нашёптывал ей глупости в ухо.

— Помнишь? — прошелестел голос отовсюду и ниоткуда. — Помнишь, как целовались под вишней? Ты тогда плакала от счастья, говорила, что век бы так стояла…

Милана пошатнулась. Её лицо, и без того бледное, стало белее мела.

— Это не я… — прошептала она, но губы её дрожали. — Это не я сейчас…

Голос не унимался:

— А помнишь, как он принёс тебе ту птицу из коряги? «Свобода», — сказал. А ты взяла и ничего не почувствовала. Только холод. Только пустоту. Ты уже тогда была мёртвая, просто не знала…

— Замолчи! — заорал Алеша, размахивая посохом. — Замолчи, паскудство болотное!

Но голос рассыпался смехом, и из тумана выплыли лица. Их собственные лица, но искажённые, перекошенные гримасами, которые они никогда не носили. Одно из них — лицо Алеши — наклонилось к самому его уху и прошипело:

— Она уже мёртвая. Ты тащишь труп. Добро, что ли, волочить? Любовь свою? Так любовь давно у Кощея, в кристалле. А это — скорлупа. Пустышка.

— Заткнись! — Алеша ударил по воде кулаком, разбрызгивая чёрную жижу. Она попала на лицо, и он почувствовал жжение — вода Топей была кислой, разъедающей кожу.

Милана упала на колени прямо в трясину. Чёрная вода поднялась до пояса, потянула вглубь, облепила тело холодной, скользкой хваткой. Она не сопротивлялась. Только смотрела перед собой невидящими глазами и шептала:

— Может, оно и правда… Может, не надо больше мучиться…

— Милана! — Алеша рванул верёвку, всадил посох в трясину по самую рукоять и, упираясь ногами в зыбкое дно, потащил её к себе. — Вставай, окаянная! Слышишь? Вставай!

Он выдернул её из жижи, прижал к себе, чувствуя, как колотится её сердце — слишком редко, слишком слабо, будто через слой ваты.