Плата за Рассвет Нити Новой Судьбы

Лабиринт Разбитых сердец..

Ночь прошла в тревожном забытьи.

Алеша не спал — сидел у костра, подбрасывал сухие ветки в огонь и слушал, как где-то вдалеке завывает ветер в скалах. Милана лежала рядом, прижав к груди зажатый в кулаке осколок кристалла. Свет от него пробивался сквозь пальцы — слабый, тёплый, как последний отблеск догорающей свечи.

Иногда во сне она вздрагивала, и тогда осколок пульсировал ярче — будто отзывался на её страх или боль.

Когда небо на востоке начало светлеть, Алеша поднялся, размял затёкшие плечи и подошёл к краю их лагеря. Отсюда, с небольшого взгорка, уже было видно то, что ждало их впереди.

Ущелье Разбитых Сердец.

Оно лежало меж двух скалистых гряд, похожих на сомкнутые челюсти гигантского зверя. Вход в него был узким — не больше трёх саженей в ширину, — и оттуда тянуло холодом и чем-то сладковато-тоскливым, как запах увядших цветов на кладбище.

Но самое странное было не в этом. Над Ущельем, во всю его длину, переливалось марево — будто само небо там выцвело и пошло трещинами. И в этих трещинах угадывались очертания… зеркал. Огромных, бесчисленных, вставленных прямо в воздух.

— Проснулась? — спросил он, услышав за спиной шорох шагов.

Милана подошла, встала рядом. Под глазами у неё залегли тени, но в лице появилось что-то новое — может, от того, что осколок грел её изнутри, а может, просто отдохнула.

— Лабиринт, — сказала она тихо. — Я думала, это сказки.

— Какие сказки?

— Старухи в нашей деревне рассказывали. Будто есть место, где все разбитые сердца хранятся в зеркалах. И если туда войти, увидишь всё, что потерял, и всё, чего боишься.

Алеша хмыкнул, поправил топор за поясом:

— Значит, не соврала старуха. Ну, нам не впервой страхи свои в глаза глядеть.

Она повернулась к нему. В её глазах — всё ещё пустых, но уже не таких мёртвых — мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Алеша, там может быть такое… от чего с ума сходят. Ты готов?

Он взял её за руку — ту, в которой был зажат осколок. Тепло от кристалла передалось ему, разлилось по ладони.

— Я готов, — ответил он просто. — Мы вместе. Значит, выдюжим.

Кристалл-компас на её груди дрогнул, показывая неумолимое: осталось 19 часов 14 минут.

— Идём, — сказала Милана и шагнула в сторону Ущелья.

Воздух здесь звенел.

Именно звенел — высоко, тонко, как натянутая струна, которую вот-вот перетрут. И в этом звоне угадывались голоса — не разобрать слов, но интонации знакомые до боли: смех матери Алеши, плач ребёнка, которого у них никогда не было, её собственный голос, поющий колыбельную.

Стены Лабиринта вздымались из чёрного стекла — не зеркального, а именно чёрного, непрозрачного, но в глубине его пульсировали жилы серебра, будто кровеносные сосуды в теле великана. Дорога под ногами была вымощена тем же стеклом, и на каждом шагу хрустели осколки — обломки чужих отражений, разбитых теми, кто прошёл здесь раньше.

Милана замедлила шаг, глядя под ноги. В одном из осколков мелькнуло лицо — не её, чужое, с пустыми глазницами, и тут же исчезло.

— Не смотри, — предупредил Алеша, но поздно — она уже наклонилась и коснулась пальцами ближайшего зеркала.

Стекло задрожало.

Оно пошло рябью, как вода от брошенного камня, и в этой ряби проступило изображение — чёткое, яркое, словно живое.

— Не трогай! — Алеша дёрнул её за плащ, оттаскивая в сторону. — Здесь всё ядом пропитано!

Она отдёрнула руку, но взгляд её остался прикован к зеркалу. В нём уже плясали тени, складываясь в картину, от которой у Алеша кровь застыла в жилах.

В чёрном стекле проступил Алеша.

Но не тот, что стоял сейчас рядом с Миланой, в прожжённом кафтане и с топором за поясом, — другой. В короне из чистого золота, в багряной мантии, расшитой драгоценными каменьями. Он стоял на фоне горящего города, и в руках его пульсировал кристалл — точно такой же, в каком Кощей хранил «солнце» Миланы.

У ног его лежало тело.

Женское, в белом, залитое кровью. Лица не разобрать — но Алеша и так знал, кто это.

— Ты мог бы править, — прошептало зеркало голосом, похожим на скрип стекла. — Ты мог бы владеть всем миром. Если бы отдал её Архиву. Если бы не тащил этот труп за собой.

Алеша побелел, но не от страха — от ярости.

— Это ложь! — заорал он и с размаху ударил кулаком по зеркалу.

Стекло треснуло. Трещина рассекла корону на голове двойника пополам, и изображение пошло рябью, но не исчезло.

— А если нет? — голос зеркала стал тоньше, ядовитее. — Ты ведь думал об этом. Когда она стала… пустой. Когда понял, что любовь её — только память. Ты думал: «За что мне это? Чем я заслужил такую ношу?»

Алеша замер, прижав разбитые костяшки к груди. Кровь капала на чёрное стекло, и в этом стекле отражалось его лицо — искажённое, страшное.

Милана подошла к нему сзади, положила руку на плечо.

— Это правда? — спросила она тихо.

Он не обернулся.

— Было, — сказал он глухо. — В первую ночь, когда понял. Я сидел у стола, смотрел, как ты спишь, и думал… Думал, что лучше бы ты умерла тогда, у костра. Чем так. Чем эта пытка.

Она молчала.

Он резко развернулся, схватил её за плечи:

— А потом я понял. Что без тебя мне и жизни не надо. Что ты — всё, что у меня есть. Даже пустая, даже мёртвая внутри — ты моя. И я никому тебя не отдам.

Она смотрела на него долго. Потом подняла руку с зажатым в ней осколком — он светился ровным, тёплым светом.

— Я знаю, — сказала она просто. — Я всегда знала.

Зеркало за их спинами взорвалось. Вместо осколков посыпались чёрные, обугленные лепестки, и ветер унёс их вглубь Лабиринта.

Алеша выдохнул. Кровь на его руке запеклась чёрной коркой.

— Идём дальше, — сказал он хрипло.

Следующий зал был круглым, как чаша. Зеркала здесь стояли по кругу, обращённые друг к другу, создавая бесконечный коридор отражений.

В центре зала возвышалось одно зеркало — больше остальных, в тяжёлой чёрной раме, украшенной черепами.