Плата за Рассвет Нити Новой Судьбы

Сад Тишины...

Они вышли из Лабиринта, когда солнце уже клонилось к закату.

Равнина, простиравшаяся перед ними, была пуста и безжизненна — серая, каменистая земля, кое-где поросшая жёсткой полынью. Ветер гулял по ней свободно, не встречая преград, и нёс с собой запах пыли и чего-то ещё — далёкого, почти забытого.

Алеша остановился, принюхиваясь.

— Чуешь? — спросил он тихо.

Милана кивнула. Она тоже чувствовала этот запах — тонкий, едва уловимый, но до боли знакомый.

— Яблоки, — сказала она. — Мочёные яблоки. Моя бабка так пахла, когда доставала их из погреба.

— А мне детством пахнет, — Алеша сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Сеном и парным молоком.

Они переглянулись. В глазах у обоих застыл один и тот же вопрос: откуда здесь, в преддверии Кощеева логова, взяться запахам из детства?

Ответ пришёл сам собой, когда они перевалили через невысокий гребень и увидели то, что скрывалось за ним.

Сад.

Он простирался до самого горизонта — бескрайний, цветущий, невероятный. Деревья здесь гнулись под тяжестью плодов, кусты полыхали всеми оттенками красного и жёлтого, а цветы — их были тысячи — раскрывали бутоны навстречу заходящему солнцу.

Но было в этом великолепии что-то чудовищно неправильное.

— Тихо, — прошептал Алеша, хотя никто и не говорил.

Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Цветы раскрывались беззвучно, роняли лепестки беззвучно, умирали беззвучно. Плоды падали с веток, но вместо удара о землю рождали лишь пустоту. Даже ветер, гулявший по равнине, здесь, на границе Сада, стихал, будто натыкаясь на невидимую стену.

— Это ловушка, — сказал Алеша, и голос его прозвучал глухо, как из бочки. — Каждый звук здесь — их добыча. Чем громче скажешь, тем быстрее придут.

Милана прижала к груди осколок кристалла. За время пути через Лабиринт он потускнел, но всё ещё светился — слабым, тёплым светом, который, казалось, немного разгонял тьму вокруг.

— Надо идти, — сказала она. — Времени мало.

Кристалл-компас на её груди показывал неумолимое: оставалось чуть больше восемнадцати часов.

Они шагнули в Сад.

Трава здесь была мягкой, как шёлк, и зеленела так ярко, что резало глаза. Но под ногами она не шуршала — каждый стебелёк прогибался беззвучно, будто сделанный из резины.

Алеша первым заметил статую.

Она стояла между двумя цветущими яблонями — женщина в белом, с лицом, искажённым вечным плачем. Вместо рук у неё были огромные ножницы — лезвия раскрыты, будто в момент отчаяния.

Милана замерла, вглядываясь в каменное лицо.

— Она плачет, — прошептала она. — Но слёз нет.

— Здесь вообще ничего нет, — отозвался Алеша. — Только видимость.

Он хотел обойти статую, но вдруг заметил, что из глазницы женщины свешивается тонкая паутинка. На ней висел светлячок — мёртвый, застывший, как бусина на нитке.

Алеша поднял голову.

Их были тысячи.

Светлячки висели в воздухе неподвижно, словно время для них остановилось. Они гроздьями свисали с веток, облепляли стволы, парили над цветами — и все мёртвые, все застывшие в последнем мгновении полёта.

— Что это за место? — выдохнул Алеша.

Милана не ответила. Она смотрела под ноги.

Там, на мягкой траве, тянулись следы. Кровавые следы, ведущие вглубь Сада. Они были свежими — кровь ещё не запеклась, не впиталась в землю.

— Кто-то прошёл здесь до нас, — сказала она. — Или…

— Или это нас заманивают, — закончил Алеша. Он сжал топор покрепче. — Держись рядом. И молчи. Ради всего святого, молчи.

Они двинулись по кровавому следу, и с каждым шагом Сад становился гуще, цветы — ярче, а тишина — тяжелее.

Где-то вдалеке звякнули ножницы.

Алеша наступил на сухую ветку.

Он не заметил её — она лежала в траве, прикрытая упавшими лепестками. Но когда его нога опустилась, ветка хрустнула.

Звук прокатился эхом, многократно усиленный неестественной тишиной. И в ответ на него цветы вокруг начали смыкаться в бутоны — быстро, жадно, будто кто-то сжимал кулак.

Из-за деревьев вышли трое.

Первый страж: Женщина в белом, как та статуя, но живая — если это можно было назвать жизнью. Её губы были грубо зашиты чёрными нитками, и из проколов сочилась сукровица. В руках она держала колокольчик — но языка в нём не было, только пустота.

Второй страж: Ребёнок. Мальчик лет семи, в чистой льняной рубашечке, с волосами, аккуратно расчёсанными на пробор. Но глаза его были стеклянными — кукольными, неживыми, с нарисованными зрачками. В руках он держал зеркало.

Третий страж: Старик. Сгорбленный, седой, в лохмотьях. Вместо пальцев на руках у него были ножницы — длинные, острые, хирургические. И эти ножницы щёлкали сами собой, разрезая воздух на ленты.

— Отдайте голоса, — прошептала женщина.

Её губы не размыкались — нитки держали крепко. Но голос прозвучал прямо в голове, и от этого прикосновения Милана почувствовала, как горло сжимает невидимая петля.

— Отдайте голоса, — повторил голос уже ближе. — И ступайте дальше.

Алеша рванулся вперёд, заслоняя Милану собой.

— Беги! — заорал он, толкая её в сторону. — Я задержу!

Но Милана вцепилась в его руку мёртвой хваткой.

Она смотрела на него и быстро-быстро двигала руками — жестами, как они учились в Долине, когда хотели переговариваться, не тревожа тишину.

«Вместе!» — говорили её пальцы. «Только вместе!»

Алеша понял. Кивнул.

Старик щёлкнул ножницами. Воздух рядом с ухом Алеши разрезался, оставляя за собой багровый шрам, который тут же затянулся.

Испытание началось.

Алеша сражался в полной тишине.

Это было страшнее, чем битва с тварями в лесу, страшнее, чем схватка с псами Харитона в крепости. Там был звон мечей, крики, хруст костей — здесь не было ничего. Каждый удар топора рождал лишь вибрацию, которая отдавалась в костях, но не давала выхода ярости.

Женщина с зашитыми губами подступала слева, потрясая пустым колокольчиком. От каждого её шага по земле расходилась беззвучная волна, от которой у Алеши закладывало уши.