Плата желанием: роман с доставкой по соседству

Пролог: Искра

Ключ два раза мертво щелкнул в личинке замка. Эти звуки — сухие, металлические, слишком громкие в тишине пустого подъезда — словно поставили точку на одной главе моей жизни и открыли другую. Дверь поддалась не сразу, пришлось надавить плечом, и она отворилась с протяжным, надсадным скрипом, которого я совершенно не заметил, когда осматривал квартиру днём. Риелторша что-то щебетала про «уютное гнёздышко» и «солнечную сторону», скрипа я тогда не слышал. А сейчас он врезался в уши, как предупреждение.

Внутри пахло известковой пылью, забившейся в щели между старыми половицами, горьковатой ветхостью обоев, которые видели не одно поколение жильцов, и чем-то неуловимо чужим — тем самым чужим прошлым, которое, кажется, въелось в стены намертво. Моим новым прошлым. Я бросил спортивную сумку у порога. Удар ткани о голый пол показался мне оглушительно громким в этой гулкой, давящей пустоте. Звук метнулся от стен и погас, оставив после себя звенящую тишину.

Квартира-студия на пятом этаже старой хрущевки. Минимализм, до которого мне, если честно, не было ровным счетом никакого дела. Просто стены, которые предстояло чем-то заполнить, чтобы они не давили на психику. Голые стены, пластиковое окно на кухне, выходящее в унылый двор-колодец, и чугунная батарея под подоконником, от которой нестерпимо хотелось тепла, хотя на дворе стоял сырой, промозглый октябрь. Было такое чувство, будто холод сочится прямо из стен.

Я прошел в центр комнаты, остановился, прислушиваясь к себе. Тишина. Никакая. Мертвая. Покрутил в руках телефон, проверяя связь. Две палки. Барс. Хоть что-то стабильное в этой жизни.

Телефон завибрировал. Экран вспыхнул в полумраке.

— Дамир, ты как там? Осваиваешься? — голос Артура в динамике звучал неестественно бодро и с отчетливыми нотками вины. Это ведь именно он сосватал мне эту конуру, расписывая райские кущи и уверяя, что «район тихий, соседи — одни пенсионеры, ни шума, ни проблем».

— Осваиваюсь, — коротко бросил я, задрав голову и рассматривая темные, замысловатые разводы на потолке. Следы протечек? Или просто старая плесень? — Тишина как в склепе.

— Ну и отлично! — обрадовался он. — Отоспишься за все десять лет командировок! Давай, брат, вещайся, разбирай вещи. Если что — звони, не стесняйся.

Я сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман джинсов. Отосплюсь. Вряд ли. За годы работы внештатником, вечной беготни по чужим странам и горячим точкам, организм напрочь отвык от покоя. Тишина для меня была не наградой и не отдыхом, а настораживающим фактором. Знаком того, что где-то рядом, в этой самой тишине, затаилась угроза. Мозг, привыкший к режиму «боевого дежурства», просто не умел расслабляться.

Я подошел к окну, уперся ладонями в холодный, покрытый известковой пылью подоконник. Внизу, в колодце двора, горел одинокий фонарь. Его желтый, болезненный свет выхватывал из непроглядной тьмы мокрый, блестящий асфальт и ряды помойных баков, похожих на притаившихся зверей. Серая, тоскливая, безысходная картина. Идеальное место для того, чтобы сойти с ума или, наоборот, наконец-то обрести покой. Я склонялся к первому варианту.

И тут тишина лопнула.

Сначала я подумал, что мне показалось. Что это просто ветер гудит в вентиляционной шахте или трубах. Низкий, вибрирующий гул, похожий на звук перегруженного сабвуфера. Он шел от стены, за которой, судя по планировке, была соседская кухня. Он нарастал, ввинчивался в тишину. А следом за гулом пришел запах. Тонкий, едкий, тревожный, от которого у любого человека, хоть раз нюхавшего порох и горелую плоть, холодеет затылок и сжимается все внутри. Запах горелой проводки и плавящегося пластика.

— Твою ж мать… — выдохнул я, отлипая от окна и мгновенно превращаясь из уставшего мужика в настороженного зверя.

Гул нарастал, превращаясь в истеричный, захлебывающийся вой. И сквозь него, как игла сквозь вату, прорвался звук, от которого у меня свело скулы и дернулась рука, готовая к удару. Женский крик. Короткий, сдавленный, полный не боли даже, а какого-то первобытного, ледяного ужаса. Крик человека, который внезапно оказался лицом к лицу с чем-то необъяснимо страшным.

Рефлексы сработали быстрее мозга, быстрее, чем я успел подумать «а не показалось ли?». Я рванул к двери, вылетел на лестничную клетку — холодную, пропахшую кошачьей мочой и сыростью. Дверь соседней квартиры была приоткрыта, и оттуда, как из жерла преисподней, валил густой, сизый дым, смешанный с мертвенно-белым, мерцающим электрическим светом от коротких замыканий.

Я уже занес ногу, чтобы одним ударом выбить эту чертову дверь к чертям собачьим, как вдруг она распахнулась сама, едва не задев меня по плечу.

И я увидел Ее.

Она выскочила на лестницу, споткнувшись о высокий порог, и на одно бесконечное мгновение словно повисла в воздухе, вцепившись одной рукой в дверной косяк, а другой судорожно запахивая на груди мокрый махровый халат. Халат был синим, выцветшим от множества стирок, и абсолютно не справлялся со своей задачей. Полы его разлетелись в стороны, открывая моему внезапно пересохшему взгляду длинные, бледные, идеальной формы ноги, и мокрые разводы на тонкой ткани, которая липла к телу, обрисовывая каждый изгиб.

Но не это ударило меня под дых, лишив дара речи и способности соображать. Не это заставило мир вокруг сузиться до размеров этой лестничной клетки.

У нее были волосы. Мокрые, тяжелые, непослушные, цвета воронова крыла, отливающие синевой в тусклом свете единственной лампочки. Они пахли озоном от близкого замыкания и чем-то сладким, чужим, женским — ее шампунем, ее кожей. Влажные, шелковистые пряди прилипли к вискам, к нежной шее, тяжелыми змеями падали на вздрагивающие плечи. С них срывались крупные, прозрачные капли, скользили по голой ключице и исчезали за воротом халата.

А потом я увидел ее глаза. Огромные, распахнутые настежь, с расширенными до предела зрачками. В сумеречном свете они казались почти белыми, прозрачными. В них плескался такой дикий, первобытный, животный страх, что меня самого на мгновение пробил холодный пот — мне показалось, будто за ее спиной, в дыму, действительно стоит смерть с косой, протягивая костлявую руку.