Платье

Платье

– Боишься? – вопрос был тихим, таким тихим, что разобрать в нём какую-то тень эмоции было сложно, но всё же не первый день Легар жил на свете, и всё же научился хоть чему-то.

– Нет, бояться надо живых, – ответил Легар, не оборачиваясь. Он не видел своей собеседницы, да ему и не надо было – к чему? Что он терял? Не так уж она и была красива – всегда это бледное, болезненно бледное, словно вычерченное из белого камня лицо, большие тёмные глаза, маленький рот, который почему-то складывался в широкую издевательскую ухмылку.

– Живых? А чего их бояться?

Пришлось обернуться.

– Все беды живым от живых, разве нет?

Его собеседница, всё такая же бледная, мрачная, смотрела на него как и всегда – непроницаемыми большими глазами, и от её взгляда хотелось спрятаться. Он бы и спрятался, да только куда денешься, если стоишь на глазах у всех, если на тебя косятся – как же, он сегодня стал главой семьи, единственной её надеждой! Его отец ещё не погребён, а от него уже чего-то ждут. Друзья его отца, друзья семьи, они здесь, собрались, шепчут тёплые, но обезличены все слова поддержки, и он вынужден отвечать им, наплевав на то, что желания общества у него сейчас вовсе нет!

Ещё и Мойра… кто её звал? Кажется, её никто никогда не зовёт. Она сама приходит. Всегда сама. И вроде даже сказать нельзя, что она мешается или что-то делает не то, нельзя! не обвинишь её даже! А вот бесприютство какое-то есть.

– У живых свои заботы, – ответила Мойра, – свои, и мёртвым до их забот дела нет.

Легар не ответил. Он отвернулся от Мойры, смотреть на неё было неприятно. Лицо её, хотя и не выражало никакого откровенного уродства, а всё же прохвачено было какой-то неправильностью. Он отвернулся, чтобы снова взглянуть на отца.

Каменный профиль его был холоден. Всё закончилось для этого человека. Всё прекратилось. Теперь все беды и тяготы семьи не касались его покоя. Его больше не тревожили ни надвигающиеся снега, ни грядущие после бурного снега засухи, ни набеги таких же оголодалых, несчастных племён.

На мгновение Легар даже позавидовал ему. Его отец прожил долгую жизнь, и оставил после себя дом, семью и память, но всё в прошлом, а ему как жить? На чём строить свою жизнь? Как назло – подступает холод, как назло – горячку от лихой подметили вчера в городке…

– Легар, – Янгве, уже седой, хотя старым он не был, хлопнул его по плечу, передавая свою поддержку, – мы тут подумали с семьёй, тебе сейчас тяжело ведь будет. Так мы готовы помочь, как разумеем, конечно… это немного, но это ради тебя и твоего отца.

Помочь? Да какая может помощь? Их город никогда не был процветающим, да и само слово «город» было для него горделивой похвалой, на деле – поселение, нуждающееся в опоре и тёплой погоде.

В детстве Легар спрашивал, пытаясь понять:

– Почему мы не уедем отсюда?

Мать отвечала с тихой, вечной усталостью:

– Да разве же куда деваются от дома?

– А зачем наш дом здесь? – Легар не мог этого понять. Серые домишки, покосившиеся от бессилия рук людских, устающих на тяжёлом труде – руднике, да в красильнях, не впитывали ни солнца, ни краски, ни надежды. Чахлые яблоньки, единственные, что прижились здесь, радовали лишь кислыми мелкими плодами, которые надлежало сушить или варить варенье – в противном случае, есть их было нельзя. Впрочем, отец Легара варил из кислых яблок домашнее вино, что и делало его весьма заметным человеком.

– А где же? – удивлялась мать. – Думаешь, другие края лучше?

Лучше не лучше, но этот, с растрескавшимися облаками и унылой тоской природы, насквозь прошитый камнями, каменными расщелинами и пропахший краской, пылью и мелом – явно проиграл бы любому другому месту.

Это потом Легар узнал такие слова как «сослали», «долг», «служба». Корона когда-то ссылала сюда преступников, чтобы те своим трудом, трудом неизменно вредным, добывали себе прощение в каменоломнях, рудниках и красильне, травясь парами земли и красителей. Но преступников надо охранять. Стража была послана сюда. А потом и обслуга для них – повара, лекари, писари…

Но вымирало трудовое повиновение, теперь здесь оказывались новые лица редко, и то – из числа побродяг, да тех, кого не желают более видеть в крупных городах, посылают в изгнание, к труду. Много таких, Легар даже удивляться перестал.

А про отца своего так и не изведал правды. Знал, что тот был когда-то в гвардии самого короля…

А может и не был никогда. В серости любой кусок жизни хочется запомнить ярче.

– Так что ты можешь отдавать частями, – закончил Янгве всё с тем же сочувствием.

Легар промолчал. Его отец, который казался ему всю жизнь воплощением спокойствия и труда, который не приходил домой до глубокой темноты, заботился о матери, Легаре и его младшей сестре Номре, был не до конца честен со своими близкими.

Серая жизнь, серый островок забытья посреди потока жизни.

– Его же никто не заставлял играть-то, – Янгве и правда выглядел опечаленным, точно его самого этот разговор расстраивал до тошноты. – Да и выплачивал он обычно в срок, но тут уж сам понимаешь.

Понимал, да. Теперь Легар понимал – вот почему его отец, творящий домашнее вино и вечно находящийся в труде, так и не собрал капитала. А ведь обещал ещё прошлым летом:

– Ты поедешь учиться, сынок, поедешь, только надо ещё немного подождать.

И он верил. Верил в эту мечту, в надежду, в то, что серый гибельный пыльный городок закончится, и он поедет туда, где жизнь ещё не замерла, и никогда, боги дадут, не вернётся! А тогда работал, помогая мастерить бочки для краски, да кисти.

Между прочим, работа эта считалась лёгкой, ведь не надо было дышать красками, которые выпаривались из трав да плодов, подвозимых по сезону вместе с серыми тканями, которые надлежало ещё отбелить. И неважно, что кисти и бочки делались тут же, при дворе красильни; и неважно, что когда закипала работа, приходилось быть на подхвате, и мешать вязкое марево будущей краски, и окунать серую ткань в кислоту, и сушить…