Платок судьбы, или как я женился на капризе

Глава 8: «Разоблачение за пирогом»

Трактир «Пьяный ёж» славился тремя вещами: пирогами с мясом, которые могли вернуть к жизни даже после королевского банкета, посетителями, чьи лица напоминали карту забытых войн, и тем, что здесь можно было узнать новости быстрее, чем во дворце. Лео, забившись в угол за столом, заваленным крошками и кувшинами эля, разворачивал письмо с королевской печатью. Грегор, переодетый в платье торговки луком (чтобы «слиться с антуражем»), шипел:

— Ваше высочество, нельзя читать это здесь! Если кто-то узнает…

— Тише, Грег, — Лео отломил кусок пирога, используя печать как нож. — Тут даже крысы не отличат короля от сыра.

Письмо гласило: «Сынок, если не вернёшься к ужину, твою комнату отдадим под голубятню. С любовью, папа-король.»

Внезапно дверь трактира распахнулась с таким грохотом, что даже пивные кружки запели хором. На пороге, окутанная утренним светом и яростью, стояла Аделина. Её рыжие волосы горели, как пожар, а платье цвета охры делало её похожей на разгневанную фурию из древних мифов.

— ТЫ! — её палец, устремлённый в Лео, дрожал, как стрела перед выстрелом.

Лео, не отрываясь от письма, махнул рукой:
— Место занято. Ищите другого простолюдина для уроков танцев.

Аделина рванула к его столу, сметая на пути кувшин, тарелку и самоуважение трактирщика.

— Ты… принц?! — она швырнула на стол смятый лист — копию указа о поисках Леонарда Вальдорфа III. Портрет на нём, хоть и схематичный, не оставлял сомнений: те же насмешливые глаза, те же брови, будто нарисованные мастером Возрождения.

Грегор ахнул и уронил луковицу в эль. Лео, доев пирог, медленно поднял глаза:
— О, это мой двойник. Говорят, он украл мой стиль… и пироги.

— Не ври! — Аделина схватила письмо с печатью, но Лео ловко вырвал его, спрятав за пазуху.

— Это частная переписка. Между мной и… э-э… голубями.

— Голуби ставят королевские печати?

— У этих голубей амбиции.

Аделина, дрожа от ярости, обвела взглядом трактир. Пьяницы, торговцы и даже кот за стойкой замерли, наблюдая за спектаклем.

— ВСЕ ВОН! — она рявкнула так, что даже трактирщик, весивший как два быка, попятился.

Когда зал опустел (кроме кота, решившего, что он — мебель), она наклонилась к Лео, упёршись руками в стол:
— Ты насмехался надо мной. Заставлял поверить, что ты…

— Шнурковый мастер? — он ухмыльнулся. — Ну, технически, я и правда чинил шнурки. В детстве.

— Зачем?! — её крик взметнул крошки в воздух.

Лео откинулся на спинку стула, играя с королевской печатью, как с монеткой:
— Потому что во дворце всё предсказуемо. Как меню герцогини Амалии: интриги на первое, сплетни на второе. А ты… — он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула искра чего-то серьёзного, — …ты была неожиданностью. Как перец в сладком пироге.

Аделина замерла. Потом резко выпрямилась:
— Ты обязан жениться на мне. По закону.

— Обязан? — Лео вскочил, опрокидывая стул. — Я принц! Меня нельзя обязать даже есть брюссельскую капусту!

— Но ты поймал мой платок!

— А ты влюбилась в бродягу!

Тишина грохнула, как разбитый кувшин. Аделина побледнела. Лео осёкся, будто не планировал этого говорить. Даже кот зашипел.

— Я… — Аделина сделала шаг назад, споткнувшись о Грегора, который пытался незаметно уползти. — Я не…

— Зато я — да, — Лео выдохнул, сминаю письмо в кулаке. — Сошёл с ума от твоих уроков, от твоего гнева, от того, как ты гоняешься за мной, словно я последний пирог на земле.

Она открыла рот, но он перебил:

— Но если ты хочешь брак по принуждению — он тебе нужен как королеве? Или как Аделине?

Грегор, закрыв лицо луковицей, застонал: «О боги, он романтик…»

Аделина молчала. Потом вдруг схватила со стола пирог и швырнула его в Лео. Тот поймал на лету, не потеряв ни крошки.

— Это… согласие? — он поднял пирог, как кубок.

— Нет. Это объявление войны.

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что с полки свалилась армия глиняных кружек.

Лео, откусив пирог, улыбнулся:
— Значит, игра продолжается.

Грегор вылез из-под стола, стряхивая с себя лук:
— Она вас убьёт.

— Лучше она, чем скука.

А где-то на улице Аделина, ломая каблуки о булыжники, бормотала платку, который почему-то снова оказался в её руке:

— Принц… Нет, дьявол. Нет, оба.

И, хоть она отрицала это, на щеке горел румянец — ярче, чем королевские знамёна.