Платон. Дело о черепашках-ниндзя

Глава 2

Дойдя до панельного дома, в котором его не было почти 10 месяцев, быстрая походка сменилась на умеренные шаги.

В последнее время он чувствовал себя тем самым роботом-полицейским из американского блокбастера. Ему стерли память, но воспоминания оборванными лоскутками все же напоминали о старой жизни.

Бросив взгляд на детскую площадку, заполненную детскими визгами и смехом, Платон услышал знакомый голос своей дочери и даже увидел девочку похожую на неё. Но это была не она.

Опять что-то защемило в груди. Стало трудно дышать. Он зашел в свой подъезд.

Ступая по лестнице третьего этажа, коснулся свежевыкрашенной зеленой стены. Шесть лет назад на этом месте красовалось кровавое пятно ладони. Он отдернул руку, словно его ударило током. Черно-белая вспышка воспоминания нуарно окрасила отпечаток в сочно алый цвет.

Платон ничего так сильно не боялся, как своего дома. Трехкомнатная квартира в подмосковном Чехове была для него чем-то вроде ада на Земле.

Так же, как и шесть лет назад он открыл дверь и начал смотреть во мрак помещения, не в силах сделать и шага.

«Призраки, - обратился он про себя. – Разве вы существуете?»

Включив свет, какие-то тени пробежались по помещению и исчезли.

Хозяин дома тяжело вздохнул и вошел в квартиру.

- Привет, милый, - улыбающийся, но в тоже прозрачный силуэт девушки направился к вошедшему. Но сразу же растворился, только коснувшись Платона.

- Мой любимый папочка вернулся! – бежал к нему призрак дочери, но и она мгновенной вспышкой пропала стоило протянуть ладонь.

«И скучал по вам, мои дорогие»

***

Сумрак наступил так быстро, что Платону показалось будто прошло несколько минут между тем, как он разделся и перекусил. Сидя за столом в центре гостиной, он расположил перед собой курительный набор. Прежде чем приступить, он окинул взглядом свою квартиру.

- Мда… - только и вырвалось из него.

Стены были развешаны семейными фотографиями. При случае можно было окунуться в каждую из них. Выписка с роддома. Друзья полицейские в формах, стоят рядом, а за спинами служебные бобики в серо-синих расцветках.

«- Леха, - говорил молодой Платон, держа младенца в конверте. – Ты хоть мигалки выключи.

- Да, мы же менты, Платон. Кто нам что скажет? - отвечал один из полицейских. – Тем более нам только сфоткаться».

Другая фотография, где шестилетняя девочка бежит босиком по песку на встречу морским волнам. На ней смешная желтая шляпа больших размеров, из-под которой виднеются золотистые кудри. На лице Платона скользнула улыбка, что было редкостью.

На третьей фотографии Платон с супругой стояли за спиной первоклассницы в школьной форме и огромными бантами. Девочка держала перед собой букет из оранжевых цветов.

Из этих ярких сочных фотографий, агент вернулся во мрак своей огромной квартиры. Пыль заметным слоем лежала на мебели. Свет был включен только на кухне и тонкими струями добирался до гостиной.

«Дети... Сейчас Кате было бы 13. Она ушла в восемь. Перевернутое число бесконечности. Бесконечность… Именно в неё она и превратилась. Слилась воедино со Вселенной, став этой самой Вселенной. Поэтому, когда протягиваю ладони вперед, она отбивает мне своей крошечной ладонью пять. Кажется, я даже чувствую ее чуть холодноватые ладошки».

Мысли взяли передышку, чтобы с новой силой хлынуть в сознание агента. Но пока он был сосредоточен на бессознательном размешивании табака, рассыпанного на газете. Листья были не пересушены, не были слишком пропитаны влагой. Как поговаривал сам Платон: «В самый раз».

В полумраке комнаты, освещаемой только уличными фонарями, он то разделял табак, то комковал его. Объединяя в кучки, агент убирал руки и наблюдал, как листья снова начинают распускаться.

- Хороший табак, - слова были сказаны в пустоту комнаты.

Достав черную бриаровую трубку, Платон начал наполнять чашу табаком, периодически постукивая по ее стенкам. Плотно набив и затрамбовав большим пальцем, он остановил взгляд на трубке.

«Ровно 2 миллиметра!»

Касаясь языком пламени от зажигалки, он нагрел табак и вдохнул в себя несколько порций густого дыма. С каждой затяжкой лицо курящего освещалось приятным медовым светом.

Мысли вернулись.

«Занимаясь саморазрушением, начинаешь познавать жизнь. Достоевский как-то сказал: «Бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие». Когда ты постоянно ходишь по краю, то хоть как-то чувствуешь вкус жизни».

С этими мыслями он направился к комоду, судя по материалу и размерами, стоявший тут еще со времен Советского Союза. Выдвинув верхний ящик, он достал револьвер. Ловким движением открыл барабан и чуть покопавшись среди белья, наше бронзовую пулю, которую и засунул в барабан. Сев обратно за стол, он опять закурил, покручивая барабан пистолета.

«Вообще, зачем мы живем? Наверняка это просто сон. Только материальный. Когда нас не станет, мы погрузимся в мечты, где заберем все хорошее что было здесь. И здесь оставим все то, что не было хорошим», - сильно крутанув барабан, он слушал металлические щелчки, чередовавшиеся каждое мгновение. Широко открытые глаза сквозь линзы очков и табачный дым смотрели на серебристое орудие. В один момент он резко остановил барабан.