Плененная полынь

1

— Худо спала? — Она не спрашивала. Знала.

Мамушка вычёсывала меня гребнем, не отводя холодных, внимательных глаз от зеркала. Гребень мне не нравился — старый, костяной, зубья его местами обломались, а некоторых и вовсе не хватало. Я прикрыла веки, нервно вдыхая, когда он лишил меня ещё пары волосков.

Память вернула в минувшую ночь, что казалась последней.

Тогда я распахнула глаза — и встретила мрак. Было темнее, чем должно в летние ночи. Казалось, вся тьма собралась вокруг меня. Она навалилась на грудь, выдавливая воздух из лёгких. Ни позвать, ни пошевелиться было нельзя.

Сердце билось в сжатом горле, стремясь выбраться из ловушки. Кожу покрыл холодный липкий пот. Намокший подо мной тонкий тюфяк просел, и доски полати саднили лопатки.

Не помню, как закончилась мука, сколько длился страшный плен и был ли вообще наяву.

Я подняла взгляд к зеркалу. В матери глазах была усталость, а в моих — страх.

Она смотрела на локоны, но сама не здесь. Где-то внутри себя, а может, наоборот, далеко отсюда. Бледные брови сдвинулись к переносице. Губы, как всегда, чуть поджаты, казалось, стоит им расслабиться, и наружу выйдет лишнее слово.

На её рукаве болталась красная выцветшая нитка. Такими нитями вышиты символы на наших одеждах. Они напоминали знаки, какие прежде виднелись по всей деревне. Их значение не торопились мне разъяснять, лишь отмахиваясь словом оберег.

Мать имела привычку прикасаться к вышивке, когда её что-то особенно волновало.

— Случилось что? — спросила я. И тут же добавила тише. — Или должно?

Тонкие пальцы застыли в прядях. Она вынырнула из дум. Подняла лицо к зеркалу, и вновь склонилась к волосам.

— Гонец явился, — ответила она, продолжая плести тугую косу. — Волостель наш почил… Новый уже в пути.

Холодная заколка коснулась моего виска, блеснув в зеркале гроздью алых ягод. Ненавистная белесая прядь скрылась за ней. Я развернулась к мамушке, поблагодарив слабой улыбкой.

— Мира, — она провела тыльной стороной ладони по моей щеке, — будь добра и не чуди. Тогда и беда обойдет нас.

Я кивнула, стараясь её успокоить.

Мы поднялись с лавки. Руки матери потянулись расправить невидимые складки на моей юбке. Но тут раздался глухой стук.

Стук шёл от окна. По ту сторону сидела птичка, похожая на соловья, и вертела головкой, будто нарочно высматривая нас своими маленькими черными глазками. Стоило нам взглянуть, как птичка принялась бить клювом ещё яростнее.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Удары наносились с такой силой, что ещё немного — и по мутному стеклу пошли бы трещины.

Я застыла, вжав голову в плечи. Птица не унималась.

Мать с не присущей ей резвостью кинулась к окну.

Нахлынувший порыв ветра сорвал птицу с подоконья. Та отчаянно захлопала крылышками и унеслась прочь.

С горницы донесся настороженный голос батюшки:

— Что у вас там?

Мать наполовину высунулась в окно, выискивая незваного гостя.

— Ничего, — торопливо ответила она.

Её рука легла на моё плечо, мягко разворачивая и подталкивая в глубину дома.

Я пошла к столу, мамушка свернула к печи. Теплый, сдобный запах окутал избу. Спала ли она вовсе, коль так рано хлеб поспел?

— Краса, — батюшка оглядел меня и улыбнулся, но вышло натянуто.

Я ответила тем же. Темные глаза все же оттаяли и сложились теплым прищуром, а от уголков глаз поползли лучики-морщинки. Он задумчиво провел рукой по запущенной щетине.

— Налей-ка мне взвару.

Мама подала мне кувшин. Лицо обдало горьким, густым паром.

— Мирушка, коль по ягоды соберешься, зверобой посмотри, — попросила она, перебирая остатки трав.

— Люди важные нынче пожалуют. Наведите порядок, девоньки, — мягко сказал батюшка. Я подала ему кружку. Он глотнул взвар, тут же поморщился и потянулся к мёду.

Мамушка пресекла его, попросив подождать, пока напиток подостынет. Продолжил он уже чуть ворчливо.

— Травы лишнее попрячьте, кукол с угла уберите, миску с пола. Чтоб без срама. — Под маминым взором, исподлобья, голос смягчился. — На время. Так нужно.

Лавка скрипнула под моим весом. Мамушка поставила кашу и опустилась между мной и батюшкой. Её легкие хлопки по моей спине заставили выпрямиться.

— Горан, что именно гонец передал? — спросила она, раздавая ложки.

Батюшка заговорил на лад гонца, мешая пшенку:

— Отныне у вас новый волостель — Яроват сын Радима. Через два дня будет в вашей деревне. Велено двор приготовить да людей собрать. Не один, с храмовым человеком. Гляди, чтоб в деревне без дурного.

Мамушка нахмурилась. Я следом.

— Храмовника тоже расположишь у нас? — Мамин голос дрогнул.

— Нет, — он положил свою большую мозолистую ладонь на мамину, бледную. — Остановится в избе рядом с храмом. Однако господин поживет здесь.

Тишина нависла над столом. Только ложки негромко бренчали. Мамушка вдруг прервала тишину:

— Как ты сказал его зовут? — спросила она почти шепотом.

— Яроват, сын Радима, — повторил батюшка. И нахмурившись, продолжил. — Слыхал о нем, говорят, крутого нрава. Помнишь сожженную деревню, Тихую, что у реки? Только пепелище от того места…

Чашка выскользнула из рук матери. Покатилась по столу, разливая взвар.

Она очнулась, когда травяной настой уже капал ей на юбку. Затем вскочила, выдернула из передника тряпку и начала судорожно промакивать лужицу. Лицо её побледнело, а голова чуть подергивалась, словно отгоняя дурное.

Батюшка быстро встал, обхватил её за хрупкие плечи:

— Душенька, что ты? Перепугалась?.. — Не ответила. Он вынул мокрую тряпицу из сжатых пальцев и развернул к себе, обнимая. — Никому вас с Миркой в обиду не дам.

Батюшка мотнул мне головой в сторону стола, уводя мать на лавку у двери.