Пленница чёрной башни

Добро пожаловать в Блэкхолд

Свадебный кортеж выползал из Змеиного ущелья, когда разразилась гроза, и это было дурным знаком для всех, кроме невесты. Дождь обрушился на каменистую дорогу с такой яростью, будто само небо решило размыть границу между миром живых и владениями Горного Князя. Тяжелые капли барабанили по лакированному дереву паланкина, заставляя ткань занавесок набухать и темнеть, а факелы охраны шипели, захлебываясь водой, превращаясь в жалкие дымные головешки. Копыта лошадей скользили по грязи, сбруя противно скрипела, и где-то в голове колонны надрывался начальник стражи, перекрикивая раскаты грома.

Эйрин сидела, откинувшись на жесткие подушки, и слушала эту какофонию с мрачным удовлетворением. Белое платье — тяжелое, расшитое речным жемчугом, который собирали для нее три года, — давило на плечи, словно панцирь, а высокая прическа, стянутая серебряными нитями, нещадно чесалась. Ей хотелось сорвать с головы эту дурацкую диадему, символ чистоты и покорности, и швырнуть её в лужу под ноги лошадям. Но вместо этого она неподвижно смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и считала про себя удары сердца. Медленные, ровные. Сердце мага бьется иначе, чем сердце обычного человека, этому её научили в башне наставницы, до того как... Впрочем, неважно.

Паланкин резко накренился, когда левое заднее колесо ухнуло в наполненную водой рытвину. Сидевшая рядом служанка, совсем ещё девчонка с круглыми от ужаса глазами, взвизгнула и вцепилась в ручку кресла. Эйрин не шелохнулась. Она уперлась ногой в перегородку, удерживая равновесие, и коротко бросила через плечо, обращаясь к вознице: «Правее держи, там скальный выступ». Голос у неё был низкий, с хрипотцой, совсем не подходящий невесте. Возница, немолодой угрюмый детина из гарнизона форта, только сплюнул сквозь зубы, но направление взял верное. Он знал, что с этой девицей лучше не спорить, хоть и везёт её на заклание, аки овцу на алтарь. Слухи о характере младшей дочери барона Торна ползли впереди каравана быстрее, чем клубы пыли.

Эйрин прикрыла глаза, но не для того, чтобы молиться, как это делала дрожащая служанка. Она потянулась вовне, туда, где за шумом воды и грохотом неба пульсировала сила земли. Здесь, в предгорьях, магия была древней, дикой и злой, как сам Князь. Она чувствовала её под слоем мокрой глины и щебня, в корнях чахлых сосен, цепляющихся за скалы, в тяжелой ртути дождевых потоков. Сила была сжатой пружиной, готовая в любой момент распрямиться и ударить. Раньше Эйрин боялась этой мощи, пыталась запереть её внутри, но теперь, когда до резиденции её будущего супруга оставалось всего несколько часов пути, страх уступил место холодному, расчетливому любопытству. Что будет, если она перестанет сдерживаться? Что будет, если вместо покорной девочки, которую ждет старый князь, в его дом войдёт она — настоящая?

Воспоминание о помолвке обожгло, словно пощечина. Она прекрасно помнила день, когда отец, избегая смотреть ей в глаза, объявил о «великой чести». Горный Князь, Владыка Перевала, чьи владения лежали на севере и славились лишь вечными туманами да дурной славой, запросил мира. Ему нужен был не союз, а гарант. Живой щит из плоти и крови, привязывающий род Торнов к его трону обязательствами. И плевать, что невесте едва исполнилось двадцать, а жениху перевалило за шестой десяток и его прошлые три жены бесследно сгинули в каменных лабиринтах его замка. Когда отец зачитал условия, его голос звучал виновато, но пальцы, сжимавшие свиток с княжеской печатью, ни разу не дрогнули. Интересы земель, безопасность границ, политическая необходимость — все эти слова должны были убаюкать её, заставить смириться. Эйрин тогда не проронила ни слезинки. Она подошла к столу, налила себе вина из отцовского кувшина, чего никогда не делала прежде, и, глядя на барона в упор своими зелеными, как весенняя листва, глазами, сказала только: «Разве ты только что не продал безопасность своей земли за мою смерть, отец?».

Барон тогда побагровел, закашлялся, а его советники зашептались, пряча лица. Но отменять ничего не стал. Эйрин поняла это сразу и больше не спорила. Она удалилась в свою мастерскую, маленькую башенку на восточной стене, и запретила себя беспокоить до самого отъезда. В те дни она не лила слез и не писала прощальных писем. Она перебирала свои тайные запасы: сушеные корешки, шепчущие в темноте, кристаллы, наливающиеся светом в полнолуние, острые речные камни, годные для метания и наговорные. Собирала свой арсенал — невидимый, но от этого не менее смертоносный. Эйрин не была беззащитной дурочкой. Она была магом, пусть и недоученным, выгнанным из Академии за «чрезмерное рвение и опасную стихийность», но магом, чья сила была сродни этой самой грозе — неуправляемой и сокрушительной.

Сейчас, сидя в раскачивающемся паланкине, она перебирала в уме то, что знала о своем будущем муже. Князь Рагнар. Его имя скупо роняли в разговорах, словно боялись призвать. Он был сильным правителем, это признавали все. О его жестокости ходили легенды, одна страшнее другой: говорили, будто он пьет кровь врагов из кубков, сделанных из их черепов, что его замок, Блэкхолд, стоит на костях древних драконов, и что он владеет магией слова, способной подчинять волю. О нем говорили, как о звере, как о камне, как о беспощадной стихии. Но никто и никогда не упоминал о его человеческих слабостях. Для Эйрин это была задача, уравнение, которое нужно решить. У любой крепости есть слабое место, у любого чудовища — уязвимая пята. И если она хочет выжить и не стать четвертой безымянной жертвой, ей нужно найти это место.

Колеса паланкина заскрежетали по камню, выезжая на мощеную дорогу. Дождь внезапно стих, словно его отрезало ножом. В наступившей тишине каждый звук стал резким и отчетливым: тяжелое дыхание лошадей, звон удил, скрип кожи. Эйрин отдернула занавеску и выглянула наружу. Они миновали ущелье. Впереди, в сумеречном свете угасающего дня, раскинулась широкая долина, посреди которой, словно гигантский оскаленный череп, высился замок. Блэкхолд. Он был сложен из черного камня, который, казалось, поглощал последние отблески заката, пробивающиеся сквозь тучи. Остроконечные башни вонзались в низкое небо, а единственная дорога к воротам серпантином вилась по голому склону, простреливаясь с сотни бойниц. Красиво и смертоносно. Именно так она себе это и представляла.