Пленница фараона

ЭКСТРА! ДЕНЬ, КОГДА УМЕРЛО СОЛНЦЕ

Когда-то Аурелия была счастлива. Не просто счастлива — она светилась изнутри, словно в груди у неё горела маленькая, неугасимая лампада.

В небольшом городке на берегу лазурного моря её знал каждый. Кто-то называл её дочерью рыбака, в чьих мозолистых руках она выросла, научившись любить шум прибоя и запах солёного ветра. Кто-то — талантливой танцовщицей, чьи движения заставляли людей замирать и забывать о своих заботах. Но чаще всего люди называли её иначе. Богиня Дня и Ночи.

Её волосы были цвета чистого золота — не того тусклого, что лежит на дне сундуков, а живого, солнечного, словно каждая прядь впитала в себя лучи тысячи рассветов. Стоило солнцу коснуться их, и казалось, будто сама заря, невесомая и золотая, спустилась на землю, чтобы побыть среди смертных хотя бы мгновение. А глаза... Глаза были ярко-голубыми. Такими чистыми и бездонными, словно в них отражалось небо в самый ясный день — с той лазурью, от которой замирало сердце. Старики, видевшие немало за свою долгую жизнь, говорили, что подобных глаз никогда не встречали. Дети, засыпая, мечтали увидеть их снова. Женщины тайно завидовали красоте, которую нельзя было подделать ни украшениями, ни косметикой. Мужчины уважали её — но не за красоту. За доброе сердце, которое никогда не знало границ.

Аурелия помогала всем. Без раздумий. Без ожидания благодарности. Если соседка заболевала — она приносила ей тёплый хлеб и свежую рыбу, сидела у постели, пока жар не отпускал. Если ребёнок плакал — она опускалась на колени рядом, брала его маленькие ладошки в свои и шептала так, что слёзы превращались в улыбки. Если кому-то было одиноко — оставалась рядом, молча, просто присутствуя, как свет в тёмной комнате.

Она никогда не проходила мимо чужой беды. Никогда не говорила «у меня нет времени». Никогда не делала вид, что не видит.

— Богиня Дня и Ночи идёт! — кричали дети, завидев её издалека.

— Аурелия!

— Аури!

Люди улыбались ей. И она улыбалась в ответ — искренне, от всего сердца, так, что мир вокруг казался светлее.

По вечерам, когда солнце начинало клониться к горизонту, окрашивая небо в цвета мёда и крови, девушка танцевала на городской площади. Музыканты играли свои мелодии — то быстрые, как биение птицего крыла, то медленные, как дыхание уходящего дня. Дети хлопали в ладоши, выкрикивая её имя. Люди собирались вокруг — рыбаки с запахом соли на коже, торговки с корзинами фруктов, старики с посохами, юноши, чьи глаза горели не только от заката. Все смотрели на неё.

Её движения были лёгкими, словно ветер, несущийся над водой. Золотые волосы кружились в лучах закатного солнца, разбрасывая искры, от которых замирало дыхание. Аурелия смеялась — звонко, свободно, так, словно весь мир был создан только для этого момента. И в те минуты весь мир действительно казался прекрасным.

После выступлений, когда толпа расходилась, а музыканты убирали свои инструменты, она всегда возвращалась домой. Туда, где её ждали два самых дорогих человека на земле.

Отец. И младший брат.

— Аури! — мальчишка, семилетний, весь в одёжке, сшитой из старой рубашки отца, бросался ей на шею с такой силой, что она отшатывалась, смеясь. — Ты снова была лучше всех! Я слышал, как старик Тимон говорил, что боги сами научили тебя танцевать!

— Конечно лучше всех, — рассмеялся отец, и его глубокий, потрескивающий голос наполнял маленькую комнату теплом. Он стоял у очага, помешивая похлёбку, и в его уставших глазах плескалась гордость, которую он не умел скрывать. — Она же наша Аурелия. Кто же ещё, если не она?

Девушка обняла их обоих. Впилась в этот момент. В запах дыма и рыбы, в тепло их тел, в звук их голосов. Она не знала. Не знала, что это последний вечер. Последний смех, звенящий в ушах. Последний ужин, когда они сидели втроём у дряхлого стола, и отец рассказывал о рыбалке, а брат засыпал её расспросами о танцах. Последний раз, когда они были вместе. Целые. Живые. Счастливые.

Утром её разбудили крики.

Сначала она подумала, что это сон. Кошмар, из которого можно проснуться, перевернувшись на другой бок. Но крики не смолкали. Они становились громче, резче, обрывались на внезапной тишине — той страшной тишине, после которой хочется закрыть уши.

Потом она услышала звон мечей. Лязг, который она никогда раньше не слышала, но узнала мгновенно — инстинктом, заложенным в крови каждого живого существа. Плач. Не плач одного человека — плач целого города. Огонь. Запах горящей соломы, дерева, кожи. И ужас. Ужас, который невозможно описать словами, но который можно почувствовать в воздухе, густом и тяжёлом, словно перед грозой.

Аурелия выскочила из постели. Её ноги босые коснулись холодного пола. Она подбежала к окну — и мир рухнул.

Город горел. Не просто горел — он умирал. Языки пламени вились над крышами, пожирая всё, что было знакомым и родным. Люди бежали по улицам, спотыкаясь, волоча детей за руки, неся пожитки, которые вдруг потеряли всякий смысл. Повсюду были солдаты. В их доспехах играл отблеск пожара, их лица были лишены всякого выражения — они были машинами, созданными для одного: уничтожать.

Армия фараона пришла за их землёй. За несколько часов привычный мир, который казался вечным, превратился в ад.

— Беги, Аурелия! — закричал отец.

Она увидела его среди дыма. Он стоял на пороге, один, с одним старым мечом в руках — ржавым, покоцанным, которым он никогда не пользовался по назначению. Перед ним — вооружённые до зубов воины. Без шансов на победу. Без надежды. Но он всё равно защищал свою дочь. Свой дом. Свой последний оплот.

— Не подходите к ней! — его голос был громким, но Аурелия услышала в нём дрожь. Не от страха за себя. От страха за неё.

Один из солдат усмехнулся. Замахнулся. Ударил мечом — раз. Потом ещё раз. И ещё. Металлический звук врезался в мозг Аурелии, оставляя там раны, которые никогда не заживут.

Отец пошатнулся. Его глаза расширились. Из его груди, там, где билось сердце, самое доброе, что она знала, потекла кровь — ярко-красная, невозможно красная на фоне серого дыма.