Пленница Крысолова

7. Попытка бегства (обновление 25.09.17)

«Дорогой папа! – быстро писала я на сероватой бумаге, которую принесла мне толстобрюхая Соня. Быстро – потому что коченели пальцы, и я то и дело дула на них, но все равно мечтала о перчатках, так глупо позабытых дома. – Я жива и здорова. Крысолов заключил со мной договор ровно на год, и по прошествии срока я вернусь домой…»

Горло защипало, я шмыгнула носом и утерлась платком, но слезинка все равно капнула на бумагу, и последняя буква расплылась, выпустив чернильные щупальца.

«Передавай привет Адаму и Матильде. Я уже скучаю, но обязательно буду присылать весточки. Береги себя! Твоя любящая дочь, Эмма…»

Подумала и подписала рядом:

«Карамелька»

Отставила чернильницу и уронила голову на скрещенные руки.

Тело окутывала слабость, голова немного кружилась, и тянуло в сон. Хотя мне думалось, если я усну – то никогда не проснусь больше. В комнате царил холод. Тоненькое покрывало вряд ли спасло бы меня от обморожения. Подушка постепенно покрывалась слоем инея, иней блестел на изголовье кровати, на подоконнике и люстре, которая мягко отражала белизну и зелень полярного сияния, сочившегося из окна.

Подвески напоминали мне о елочных игрушках. В Глосбери, должно быть, продолжили подготовку к Рождеству. Избавившись от мышей и чумы, горожане убирали улицы, мыли и заново красили свои дома, развешивали гирлянды и ставили новую, свежесрубленную ель вместо объеденной мышами. Какое им было дело до маленькой недоучки-артефактора, вдруг пропавшей вместе с Крысоловом и всей его армией? Было ли до меня дело принцу Генри Уильяму?

Я вздохнула и погладила помолвочное кольцо: металл был гладким и холодным. Скоро и мое сердце заледенеет в этой пустой и белой комнате. Вот я уже его не упомянула в своем письме. Потянулась, было, за пером, чтобы добавить его имя в постскриптуме, но передумала и только протерла запотевшие стекла.

Хотелось плакать, но я волевым усилием сдержала позыв и сердито глянула на Соню: все это время мышь сидела в сторонке и с любопытством глазела на меня.

– Ну, чего тебе? – проворчала я.

Соня прянула ушками и положила лапку на бумагу.

– Дописала, дописала, – поняла я ее жест. – Можешь тащить своему хозяину на проверку.

Мышь подтащила к себе листок, обнюхала чернила и, точно убедившись, что они подсохли, шустро свернула его в трубочку и ловко, придерживая коготками, перетянула бечевкой, которую закрепила зубами и отгрызла слишком длинный конец. Я только могла дивиться, наблюдая, как ловко этот зверек управляется с моим письмом. Тут не обошлось либо без дрессировки, либо без колдовства, и я подозревала второе.

Усевшись на скрученный рулон, Соня подтолкнула ко мне другой – вдвое больше моего жалкого листка.

– Уйди, – устало попросила я. – Хочу отдохнуть.

Мышь мотнула мордой и постучала по рулону, опять подпихнув его лапками.

– Я есть хочу, – пожаловалась я. – И спать.

Снова сердитое покачивание головой и требовательный стук по бумаге. Мигнув несколько раз своими круглыми красными глазами, мышь обернулась, дернув носом в сторону двери, потом со значением глянула на меня. Опять обернулась на дверь и тревожно пискнула.

Я вздохнула.

– Поняла. Хозяин будет недоволен, да?

Соня утвердительно опустила мордочку, покорно сложила лапки на пузе и сидела с таким виноватым видом, что мне невольно стало ее жаль.

– Хорошо, я посмотрю.

Промокнув уже подсыхающие слезы, подтащила к себе бумагу и осторожно развязала бечеву.

Это были чертежи. Те самые, о которых говорил Крысолов.

Я поняла это сразу, как только увидела быстрые, резкие штрихи, выполненные явно мужской рукой. Пометки мелким убористым почерком. Изображение шестеренок, сплетение полых трубочек и клапанов, назначение которых осталось для меня загадкой. Пыталась вчитаться в буквы – но смысл ускользал от меня, слова расплывались кляксами, и от моего прерывистого дыхания все потели и потели стекла, а я протирала и протирала их платком – тем самым, что подал мне отец. В конце концов, я просто закрыла глаза и так сидела, думая о нем, о Адаме, о Генри Уильяме и о мальчике, излеченным от чумы, пока кто-то не толкнул меня под руку.

– Ай!

Я подпрыгнула и с неудовольствием глянула на Соню. Она морщила нос и стучала хвостом по чертежам, явно давая понять, чтобы я продолжала работу дальше.

– Ничего тут не разбираю, – пожаловалась я. – Слишком холодно. Мне бы горячего чая…

Подумав об этом, сглотнула голодную слюну. Матильда наверняка сейчас запекает праздничного гуся: в яблоках, облитого соком, покрытого оранжевой хрустящей корочкой. Живот заурчал и я, смутившись, прижала к нему ладонь. А вот Соня не смутилась ничуть. Потянув носом воздух, она чихнула и вдруг спрыгнула со стола и засеменила к двери. Миг! – и вот уже пропала, только мелькнул в щели кончик розового хвоста.

Может, там есть какой-то проход, не замеченный мной раньше?