Пленница Крысолова

8. Аннабель

Я задремала над чертежами.

Не думала, что смогу заснуть в таком лютом холоде: прятала ладони в рукавах, втягивала голову в плечи, притоптывала ногами и не могла согреться. Буквы расплывались и прыгали, в глазах рябило от клапанов и трубок механического сердца, и, в конце концов, я уронила тяжелую голову на скрещенные руки и провалилась в сон, как в колодец.

Сновидений не было. Лишь издалека слышалась тонкая и уже знакомая мне мелодия флейты. Столь прекрасная, что от нее замирало сердце, и теплая волна зарождалась в животе. Какое-то неведомое чувство мучило меня, топило в сладкой неге, обещала неведомые ранее удовольствия, и я стонала сквозь дрему, не в силах справиться с обуявшими меня эмоциями. И когда уже невозможно было выносить эту сладкую муку, я вскрикнула и проснулась.

Пискнула и соскочила на пол белая мышь – поменьше и худее Сони, – и унеслась куда-то в полумрак.

Отблески на стенах были не зеленоватого, а теплого оранжевого оттенка. По комнате прыгали тени, и что-то потрескивало, словно древесина в камине.

Я выпрямилась и огляделась.

В комнате действительно было тепло. И здесь, действительно, был камин. Белая мышь сидела перед ним и с непривычки опасливо тянула носом теплый воздух.

– Неужели… – прошептала я.

Сердце наполнилось радостью. Подскочив, я подбежала к камину и рухнула перед ним на колени. Вытянув руки, с наслаждением подставила ладони горячему воздуху и прикрыла глаза.

Блаженство… какое блаженство! Колдун не обманул!

Музыка все еще звучала в отдалении: нежная, печальная. На этот раз она не вызывала странного томления в животе, зато сердце так и трепетало, так и норовило выскочить из груди. Музыка походила на плач ребенка, затерянного в безлюдной ледяной пустыне. Она звала меня… звала за собой…

Я поднялась на ноги, не обращая внимания на мятые юбки и собственные растрепанные волосы. В Глосбери меня, конечно, сразу бы осудила Матильда. Мол, не пристало юной леди выходить в таком виде на люди, но в ледяном замке не было людей, кроме меня самой. И я, наплевав на приличия, осторожно приоткрыла дверь комнаты.

После нагретого помещения воздух коридора показался мне слишком резким, слишком холодным. Я шмыгнула носом и прикрылась рукавом, пытаясь как можно меньше вдыхать его, чтобы избежать простуды. Здесь музыка звучала сильнее и ярче, и, сделав по коридору несколько шагов налево, я увидела Крысолова: он сидел в пустой нише, поджав под себя ногу, и играл на хрустальной дудочке.

Неприступный, красивый, как статуя, и весь заиндевевший.

Я остановилась, не в силах сделать и шаг. Музыка лилась, обволакивала меня, затрагивая самые потаенные струны души. Голова кружилась, земля плыла из-под ног, и я растворялась в этих печальных звуках, плыла по ним, как по течению, и уже не видела ни стен, ни самого Крысолова, а только безлюдные просторы, и бредущего по ним мальчика, и северное сияние в глубоком черном небе. Мальчуган приблизился ко мне и поднял прозрачные, как две льдинки, глаза.

– Почему ты плачешь? – спросил он.

И наваждение закончилось.

Музыка прекратилась. Я моргнула и приложила ладонь к щеке: она была мокрой.

– Плачу? – переспросила я шепотом. – А ведь и не заметила…

Крысолов все еще держал дудочку на весу, его длинные пальцы музыканта прикрывали отверстия инструмента.

– Я назвал эту композицию «Одиночество», – сказал он.

– Она очень красива, – тихо ответила я и подумала, что очень подходит и мне самой, и хозяину этого замка. Сейчас он не выглядел страшным, скорее, отрешенным, будто прислушивался к каким-то внутренним ощущениям, которым никак не мог дать названия.

– Пока ты здесь, – продолжил Крысолов, – я могу играть только в три полных ноты. Если я сыграю все шесть, все живое в замке может погибнуть.

Я испуганно подняла глаза. Очарования как не бывало, вместо него в сердце снова вполз страх.

– Музыка – великая сила, – сказал колдун, опуская дудочку. – Она может вдохновить, может принести невиданное наслаждение, а может привести к гибели. Все зависит от мастерства музыканта.

– Где вы учились музыке? – спросила я, чтобы поддержать разговор и не дать зависнуть паузе.

– Это мой природный талант, – ответил Крысолов. – Как и способности к магии. Ты чувствуешь? – он выпрямился и обвел рукой вокруг. – Она всюду! Ее нельзя потрогать, но можно ощутить. И в этом магия похожа на музыку.

Я робко кивнула в ответ. Крысолов был прав: в этом странном месте воздух казался густым и наполненным какой-то удивительной силой. Ее хотелось взять в горсть, рассмотреть, оценить на вкус и цвет. Может, потому я и пошла на артефактора? Экстракт Ис – квинтэссенция магии, которую можно не только увидеть, но и пощупать.

– Какие сны тебе снились? – вдруг спросил Крысолов.

От этого вопроса меня бросило в краску, и я замешкалась. Не говорить же мужчине, что приличной девушке, вроде меня, снились не совсем приличные сны? Крысолов ждал, слегка улыбаясь и изучая меня из-под взлохмаченных белых волос.

– Мне… снился дом, – наконец, сказала я. – Отец и… Адам… брат. А еще Генри Уильям…

– Неправда, – ответил Крысолов и легко соскочил с тумбы. Я отшатнулась, готовая бежать назад, в тепло моей комнаты, но он не сделал попытки приблизиться, а только повторил:

– Неправда. Ты совсем не думала об этом напыщенном глупце. Хотя я чувствую твою тоску, – его ноздри дрогнули, будто Крысолов принюхивался, – по дому и отцу. Что ж. Другого и не ожидал.

– Но почему… вы все-таки взяли меня? – спросила я. – Если вам нужен сильный артефактор… почему вы согласились на этот контракт?