Пленница Крысолова

11. Ледяное сердце

Во сне мне грезились снежные птицы, летящие из сизой мглы. Их перья шелестели, крики были тоскливыми, как завывание сирены. Кто-то наклонялся и звал меня по имени:

– Эмма! Эмма…

Я открывала глаза и видела лицо Генри Уильяма. У него были алые крысиные глаза и злая усмешка.

– Дура ты, – говорил он хлестко и насмешливо. – Неумеха!

Но тут же его лицо затирала тьма, и вместе Генри Уильяма я видела бледное лицо Крысолова.

– Темная принцесса, – шелестяще и немного печально говорил он. – Ты расцветешь, когда взойдет полная луна.

Я всхлипнула и расклеила ресницы.

Почему тут так холодно?

– Это из-за меня.

Голос принадлежал Тобиасу. А вот и он – сидит на краешке кровати. Я что, спросила это вслух?

– Я скоро уйду, – продолжил он, протягивая мне кружку с чем-то дымящимся и ароматным. – Принес тебе бульон. Попробуй.

Машинально приняв чашку из его рук, я сделала крохотный глоток. В груди снова закололо, и я замерла, тяжело дыша и крепко сжимая чашку.

– Болит? – спросил Тобиас.

– Не… много, – прошептала я и снова сделала глоток. Теперь бульон пошел лучше, неприятные ощущения отступали, хотя все равно меня потряхивал озноб. Хотя и лежала я в кровати, накрытая несколькими одеялами.

– Прости…

В его голосе слышалась неподдельная печаль.

– Аннабель… что-то сделала со мной? – спросила я.

– Пока не знаю, – отозвался Крысолов.

Его озадаченность немного пугала, но боль уходила, а, значит, не было повода для паники.

– Ты упала, – продолжил он. – Я отнес тебя в комнату. С сестрой поговорил, и отныне приму все меры, чтобы она тебе не докучала.

– Спасибо, – улыбнулась я и допила бульон. От него в животе разливалось приятное тепло.

– Давай, я заберу, – в ответ улыбнулся Тобиас, заметив, как я верчу в руках пустую чашку, и тоже обхватил ее пальцами. Меня опалило прикосновением, от Тобиаса больше не веяло холодом, он был живой и теплый, совсем как тогда, на катке. Я не отдавала чашку, и он не размыкал рук. Словно между нами возникла и начала крепнуть какая-то невидимая нить. Я не хотела, чтобы он уходил, но вслед за воспоминанием пришло волнение.

Время поджимало. У Тобиаса его почти не осталось.

– Это так не вовремя… – наконец, выдохнула я. – Я должна была продолжить работу…

– Работа подождет, – возразил он. – Мне важнее была ты.

Я замерла, глядя на него во все глаза. Не ослышалась? Он действительно сказал это?

«Важна ты…»

Разве Генри Уильям говорил мне когда-нибудь подобные слова? Нет-нет, никогда. Даже когда надевал на мой палец помолвочное кольцо.

Вспомнив о кольце, я выпустила чашку и машинально дотронулась до него. Холодное. Неприятно холодное, словно на палец надели кусок льда.

Тобиас заметил.

– Ты скучаешь по дому? – спросил он.

Я вздрогнула и положила руки на одеяло.

– Немного, – призналась я. Обманывать Крысолова совсем не хотелось. Да и что это за дурацкое прозвище – Крысолов? Оно годится только для того, чтобы пугать малышей. А я давно не ребенок, и знаю теперь, откуда взялись мышиные полчища и почему у них такие умные глаза и человеческое поведение.

Зачарованный замок с зачарованным принцем. Или даже королем, ведь родители Тобиаса давным-давно умерли.

– Больше всего скучаю по отцу и брату, – продолжила я, комкая одеяло. – По нашему университету. По розовому саду, хотя сейчас он совсем не в цвету.

Я умолкла, опустив голову. Сердце снова закололо, и под ложечкой возник мятный холодок. Неприятное, болезненное чувство.

– Я принес тебе кое-что, – сказал Тобиас и достал из нагрудного кармана маленькое овальное зеркало.

– Спасибо, – смущенно сказала я. – Должно быть, я выгляжу ужасно, не как подобает леди.

Я поднесла зеркальце к глазам и с удивлением обнаружила, что это просто кусок полупрозрачного льда в серебряной оправе. Наверное, вид у меня был таким озадаченным, что Тобиас заулыбался и, взяв меня за руку, подвинулся ближе.

– Смотри, – сказал он, водя пальцем вдоль оправы по часовой стрелке. – Три раза обведи вокруг, и обо всем узнаешь вдруг.

Только он проговорил последнее слово, как лед посветлел и сделался прозрачным и светлым. И там, в отражении, вместо моего собственного лица я увидела нашу гостиную. Рождественскую ель и зажженный камин, отца и брата, сидящих за накрытым столом.

Словно я смотрела в маленькое окошко, прорубленное в мой покинутый мир.

Во мне все перевернулось, и я выронила бы зеркальце от волнения, если бы не поддержал Тобиас.

– Спасибо, Господи, – тем временем говорил отец, – что дал нам кров и пищу. Но, если ты слышишь, внемли мольбам и подай весточку от моей любимой доченьки, от моей Карамельки Эммы. Жива ли она? Здорова ли? Сыта ли? Вдосталь ли у нее воды? Грустит ли она или, наоборот, радуется? Я бы отдал все за одно слово от нее…

– Папа! – прошептала я.

– Он не слышит, – прозвучал над ухом печальный голос Тобиаса. – Зеркало работает только в одну сторону.

– Папа, – повторила я и всхлипнула. – Я могу подать им какой-то знак? Сказать им, что я жива?

Тобиас молчал, сосредоточенно хмурился.

– Значит, нет? – упавшим голосом спросила его.

– Ты нет, – тихо произнес он. – А я могу.

Он коснулся ногтем прозрачного стекла, и с еловой ветки сорвалась конфетка в золоченой обертке и упала прямо перед отцом.