Пленница Ледяного Трона

Пролог

Дождь. Вечный, противный, ноябрьский дождь заливал Москву, превращая Марьино в царство серых луж, хмурых многоэтажек и промокших до нитки людей, спешащих в свои норы. Моя норма – квартира на четырнадцатом этаже, пахнущая одиночеством, несъеденной пиццей вчерашней давности и… пылью. Пылью бабушкиной жизни, которую я теперь методично разбирала.

Смерть пришла тихо, как она и жила – без лишнего шума. Бабушка Елена. Всегда немного странная, замкнутая, будто живущая не в нашем времени, а где-то на его обочине. Мы не были близки. Мама уехала давно, папа растворился в новых семьях, а я… я застряла. Застряла в работе копирайтера на фрилансе, застряла в съемной однушке, застряла в ощущении, что жизнь – это бесконечный автопилот по маршруту «диван – ноутбук – холодильник». Бабушка была последней формальной ниточкой, связывающей меня с понятием «семья». Теперь и эта ниточка оборвалась.

Я стояла посреди ее гостиной – комнаты, застывшей в 80-х. Кружевные салфеточки на спинках выцветшего плюшевого дивана, хрустальные балеринки на трюмо, тяжелый сервант, набитый фарфором, который никто никогда не использовал. И везде – коробки. Картонные, пыльные, пахнущие временем и нафталином. Моя задача – разобрать, выбросить, сдать в макулатуру. Оставить себе пару вещиц на память, как того требует негласный ритуал.

«Застой, – подумала я, вытирая пыль с фотографии молодой бабушки. – Вот что это. Полный, тотальный застой». На фото она смотрела куда-то вдаль, глазами, полными тайны, которой она никогда не делилась. «О чем ты думала, бабуля? О том, откуда у тебя эта странная фамилия – Волынская? Или о том, почему ты всегда чуралась соседей, будто боялась, что они что-то узнают?»

Работа двигалась медленно. Каждая вещь вызывала тень воспоминания, чаще – неловкого или формального. Вот шкатулка с дешевыми бижутерными брошками – помню, дарила на 8 марта, она вежливо благодарила, но никогда не носила. Вот альбом с выцветшими фото – чужие лица, чужие праздники. Тоска сжимала горло. Не столько от потери, сколько от осознания этой пустоты, этого… отсутствия настоящих связей.

И вот я добралась до антресоли. Заваленный угол, куда, видимо, сбрасывали все «непонятное». Я нащупала что-то тяжелое, обернутое в пожелтевшую газету «Правда» 1972 года. Развернула. И замерла.

Это было зеркало. Но не простое.

Овальное, в тяжелой оправе из темного, почти черного металла, покрытого причудливой вязью. Не серебро, не бронза – что-то тяжелее, холоднее. Сам отражающий слой казался… слишком глубоким. Глядя в него, ощущаешь не поверхность, а бездну. Края оправы были неровными, как будто зеркало вырвали из чего-то большего. На обратной стороне – глубокие царапины, похожие на древние, стершиеся символы. Никакой сентиментальной ценности. Ничего, что объяснило бы, зачем бабушка хранила эту мрачную штуковину.

«Что за хлам…» – пробормотала я, поворачивая холодную тяжесть в руках. Оно буквально впитывало тепло пальцев. Странное ощущение. Тревожное. Я поставила его на стол, рядом с коробкой чая «Беседа» и смятым платком.

Работа продолжалась. Коробка за коробкой. Пыль. Воспоминания-призраки. Одиночество, давившее на плечи тяжелее бабушкиного серванта. В голове крутились мысли о дедлайне, который я срываю, о счете за квартиру, о том, что в холодильнике опять пусто, а выходить под этот дождь не хочется категорически. Ощущение бессмысленности всего этого бытия накрывало волной.

И тут взгляд упал на пачку старых писем. Писем от мамы. Молодой, еще полной надежд, писавшей бабушке из далекого южного города, где она пыталась «начать новую жизнь»… без меня. Письма были полны банальностей о погоде, о работе, и лишь между строк читалось облегчение от того, что «ребенок (то есть я) под надежным присмотром». Надежным присмотром одинокой, холодной женщины.

Ком в горле стал невыносимым. Горечь, обида, злость – не только на маму, на бабушку, но и на себя. За эту никчемность. За этот застой. За то, что в тридцать лет моя жизнь – это пыльные коробки в чужой квартире и пиксели на экране ноутбука.

«Надежный присмотр… – с горькой усмешкой я швырнула пачку писем обратно в коробку. – Прекрасная иллюстрация материнской любви». Я резко встала, задела ногой коробку. Полупустая чашка с остывшим чаем, стоявшая рядом с зеркалом, с грохотом упала на пол, разлетевшись вдребезги. Коричневая лужа растекалась по линолеуму, осколки фарфора блестели, как слезы.

«ЧЕРТ!» – вырвалось у меня. Не просто досада, а настоящая ярость. Ярость на весь мир, на дождь, на мертвую бабушку, на сбежавшую мать, на разбитую чашку, на эту пыльную, проклятую квартиру, на свою никчемную жизнь! Я сжала кулаки, готовая разбить что-нибудь еще. Глаза застилали слезы бессилия и гнева.

И в этот момент взгляд упал на зеркало. Я невольно схватила его, желая швырнуть и его вдогонку к осколкам чашки. Холод металла обжег ладони. Я посмотрела вглубь темной поверхности…

…и мир вздрогнул.

Сначала это было едва заметное искажение, как от жара над асфальтом. Мое отражение поплыло, расплылось. Потом глубина зеркала сдвинулась. Не отражаемый свет, а сама бездна за поверхностью. В ней заклубились тени, не отбрасываемые ничем в комнате. Замигали странные огоньки – холодные, неродные. А потом… потом я увидела. Не свою искаженную яростью физиономию. Я увидела… снег. Бешеный вихрь белого снега, бьющий в невидимую преграду. Увидела очертания нечеловечески огромных, покрытых инеем деревьев, мелькающих в темноте. Услышала… вой. Протяжный, леденящий душу вой, которого не могло быть за окном московской квартиры.

Ужас. Чистый, первобытный ужас сковал меня. Я хотела отшвырнуть зеркало, закричать, но не могла пошевелиться. Мои пальцы, сжимавшие оправу, будто приросли к холодному металлу. Гнев и горе мгновенно испарились, замещенные ледяным страхом. «Что это?! Галлюцинация? Нервный срыв?»

«Нет!» – кричал инстинкт. Это было реально. Слишком реально. Холод от зеркала проникал в кости, тот вой отдавался вибрацией в груди.