Пленница песков

Глава 1. Чужая

Сознание возвращалось к Евгении обрывками, как будто кто-то рвал полотно её разума на лохмотья. Первым пришло ощущение — тупая, ломящая боль во всём теле, будто её переехал каток. Память пыталась выстроить события: ослепительный закат, цветок, наступающая темнота, фигура в сумерках... и затем — резкая, физическая боль в запястье, перевернутый мир, качающаяся походка верблюда и звёзды, такие холодные и чужие.

Она лежала на чём-то твёрдом и шершавом. Не на песке, а на грубом, ворсистом ковре, пахнущем пылью и овцами. Воздух был густым и тяжёлым, с непривычными ароматами — дым, специи, запах горящего кизяка и чего-то молочного, кислого. Сквозь веки пробивался тусклый свет. Она медленно, с трудом открыла глаза.

Над ней был не ровный потолок гостиничного номера, а свод из чего-то тёмного, напоминающего войлок или кожу, натянутый на кривые жерди. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели, выхватывая из полумрака скудные детали: груду тряпок в углу, глиняный кувшин, плетёную корзину. Она была в хижине.

Шёпот. Женя резко повернула голову, и мир на мгновение поплыл. У входа, задернутого пологом из козьей шерсти, стояли три женщины. Они смотрели на неё безразличными, тёмными глазами. Ни удивления, ни жалости, ни любопытства. Скорее, с видом людей, наблюдающих за новым скотом, которого только что привели в загон.

Одета они были в длинные, тёмные платья, расшитые у горла простым цветным узором. Головы и плечи скрывали большие платки. Их лица, кожистые и испещрённые морщинами от солнца, казались высеченными из старого дерева.

— Я... где я? — прохрипела Женя, и её собственный голос показался ей сиплым и чужим.

Женщины переглянулись. Одна из них, постарше, с суровым, неподвижным лицом, что-то коротко сказала другой. Та вышла и через мгновение вернулась с грубой глиняной миской и куском плоского хлеба.

Женя инстинктивно отодвинулась, когда женщина приблизилась.

— Нет. Мне не нужно. Мне нужно... уйти. Вы понимаете? Домой. Хургада. — Она снова тыкала пальцем в свою грудь, затем показывала на дверь, делая жест «уходить».

Женщина с миской даже не смотрела на её жесты. Она поставила еду на пол рядом с Женей и резким движением руки показала, чтобы та ела. Её взгляд был твёрдым и не терпящим возражений.

В этот момент в хижину вошёл он. Карим.

Он казался ещё более огромным и мрачным в тесноте жилища. Утренний свет, падающий из-за его спины, выхватывал его профиль — орлиный нос, жёсткую линию скул, плотно сжатые губы. Он был в той же тёмной одежде, что и вчера. Его глаза, те самые, чёрные и пронзительные, медленно обвели хижину и остановились на Жене.

Он что-то негромко спросил у старшей женщины. Та что-то ответила, кивнув в сторону миски. Карим шагнул вперёд. Женя невольно вжалась в грубый ковёр под собой, её сердце заколотилось в животном страхе.

Он не сказал ни слова. Он просто подошёл, опустился на корточки перед ней, так близко, что она снова почувствовала его запах — дым, пот, пустыня. Его пальцы, шершавые, как наждак, грубо схватили её за подбородок и заставили поднять голову. Он изучал её лицо так, как изучают товар на рынке: оценивающе, холодно, проверяя качество. Он провёл большим пальцем по её щеке, по линии светлых волос, резко выделявшихся на фоне темноты хижины. В его прикосновении не было ни страсти, ни жестокости. Было любопытство. Любопытство хозяина к новой, невиданной ранее вещи.

Женя замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. В её голове стучала одна мысль: «Я вещь. Для них я просто вещь».

Он отпустил её, резко встал, бросил короткую фразу женщинам и вышел, откинув полог. Свет снова хлынул внутрь, и Женя увидела за его спиной на мгновение ослепительно синее небо и жёлтую стену другой хижины.

Как только он ушёл, женщины снова оживились. Старшая что-то приказала, и две другие подошли к Жене. Они не стали церемониться. Одной рукой они подняли её, а другой начали стаскивать с неё бирюзовую тунику — последний яркий клочок её прежней жизни.

— Нет! Отстаньте! — закричала Женя, пытаясь вырваться, отбиться. Но её руки были слабыми, а их хват — цепким и привычным к тяжёлой работе.

Ткань с треском порвалась. Прохладный воздух хижины обжёг обнажённые плечи. Она плакала, униженная, пытаясь прикрыться руками, но они были неумолимы. Одна из женщин швырнула её порванную тунику в угол, как выбрасывают мусор, а другая накинула на неё грубую, тёмно-серую дишдашу из плотной ткани. Платок на голову был надет так же грубо, почти с яростью, будто пряча что-то постыдное.

Когда всё было кончено, Женя стояла, беспомощно всхлипывая, одетая так же, как они. В этих безликих, мешковатых одеждах она окончательно перестала быть Евгенией из Москвы. Она стала Чужой. Безымянной пленницей в лагере людей, чей язык она не понимала, чьи обычаи были для неё тёмным лесом.

Старшая женщина ткнула пальцем в миску с едой, всё ещё стоящую на полу. Её взгляд говорил: «Ешь. Твоя прежняя жизнь кончилась. Теперь у тебя есть только это».

Женя медленно опустилась на колени. Она взяла в руки кусок хлеба. Он был жёстким и пресным. Она смотрела на него, и слёзы капали на грубую корку, оставляя тёмные пятна. Она была в ловушке. И хуже всего было то, что там, снаружи, в большом мире, её, скорее всего, уже искали. Для всех она была ещё одной туристкой, которая, возможно, сама виновата в своей беде.