Пленница песков

Глава 3. Призраки из прошлого

Неделя. Семь дней, слившихся в единую, однообразную полосу изнурительного труда, жгучего солнца и горького молока. Время здесь текло иначе — не линейно, а по кругу, как верблюд, ходящий по колодцу. Рассвет, работа, полуденная жара, короткий отдых в тени, снова работа, закат, ужин, звёзды. И так снова.

Женя выучила несколько слов. Майя — вода. Айш — хлеб. Халас — хватит, достаточно. Её руки, покрытые мозолями и ссадинами, уже не так дрожали, когда она вращала жернова. Спина не горела, а лишь ныла знакомой, привычной болью. Она стала частью пейзажа, молчаливой тенью в серой дишдаше, чьё появление у очага или у колодца больше не вызывало ни смеха, ни особого внимания. Её поглотили ритмы пустыни, как песок поглощает воду.

Именно в этой новой, страшной обыденности её и настигло прошлое.

Первым признаком был звук. Не родной гул моторов, а другой — более ритмичный, тяжёлый, сопровождаемый весёлыми криками. Женя, сидя на корточках у хижины Фатимы и перебирая чечевицу, замерла. Она знала этот звук. Квадроциклы.

Сердце ёкнуло, потом забилось, срываясь с привычного, унылого ритма. Она подняла голову. Мужчины лагеря, обычно рассредоточенные по своим делам, собрались у входа в «деревню» — так они называли это место для чужаков. Карим был среди них, его осанка, как всегда, прямая и властная.

— Сийяха, — сказала Лейла, сидевшая рядом, и брезгливо сморщила нос. Туристы.

В лагерь, вернее, в его специально отгороженную для показухи часть, вкатились три пыльных квадроцикла. За ними подъехал открытый джип. Из машин высыпались люди. Яркие, как тропические птицы, в шортах, панамах, с фотоаппаратами. Их смех резал ухо, непривычный после тишины.

Женя вжалась в тень у стены, глаза расширились. Она искала знакомые черты, вслушивалась в поток речи. Английский, немецкий, итальянский… И вдруг — русский. Чистый, московский, с легкой прибалтийской растяжкой.

— Ой, смотри, какой верблюд! Маш, в кадр встань!

Голос. Женский, молодой. Идущий из её мира. Из мира, где покупают латте, спорят о кино и планируют карьеру на пять лет вперёд.

Женя медленно поднялась, как лунатик. Ноги сами понесли её вперед, к краю «туристической зоны» — площадке с коврами, низкими столиками и «аутентичным» костром. Она прижалась к углу сарая, где хранили сено, став невидимкой в своей же собственной жизни.

Их было пятеро. Две пары и одна девушка, та самая, с голосом. Они были такими… нормальными. Парень в очках что-то увлеченно рассказывал про выдержку, его девушка смеялась. Другая пара — постарше, с интересом разглядывала ковёр, который им демонстрировал один из мужчин лагеря. А та девушка, Маша, снимала всё на телефон. Её лицо было оживлённым, беззаботным.

Я тоже так улыбалась, — пронеслось в голове у Жени. Всего неделю назад. У меня тоже были чистые ногти, лёгкая одежда и билет обратно в Москву в приложении на телефоне.

Она наблюдала, как их усаживают на ковры, как подают сладкий чай в маленьких стаканчиках. Как Карим, вдруг превратившийся в гостеприимного хозяина, показывает им, как правильно завязать платок бедуина. Он даже улыбался. Коротко, беззвучно, но это была улыбка. Женя видела эту улыбку впервые. Она резанула её больнее, чем его обычная холодность.

«Он может быть другим, — подумала она с острой, ревнивой горечью. — Для них он может быть человеком. Для меня — только тюремщиком».

Девушка, Маша, отошла в сторону, чтобы сфотографировать закат. Она стояла в десяти метрах от укрытия Жени. Так близко, что можно было разглядеть брелок в виде кота на её рюкзаке и браслет-плетёнку на запястье. Мир, плоть от плоти её мира.

И тут Женю осенило. Это был шанс. Её единственный, может быть, шанс за все эти недели. Не бежать — это было невозможно, её сразу заметят. Но крикнуть. Шепнуть. Передать записку.

Адреналин ударил в виски, заставив кровь гудеть. Она облизала пересохшие губы. Руки задрожали, но уже не от слабости, а от дикого, всепоглощающего напряжения.

Что сказать? «Помогите, меня похитили»? Они поверят? Они увидят во мне не туристку, а загорелую, грязную женщину в бедуинской одежде. Они подумают, что я сумасшедшая. Как в плохом кино.

Но другой возможности не было. Она сделала шаг из тени. Песок хрустнул под её ногой.

Маша повернула голову. Её взгляд скользнул по Жене, задержался на секунду. В её глазах Женя увидела мимолётное любопытство, затем легкую настороженность, и… ничего более. Ни узнавания, ни ужаса, ни сочувствия. Прохожий взгляд на местную жительницу. Часть декораций.

Это осознание было как удар ножом в солнечное сплетение. Она стала для своего же народа частью пейзажа. Призраком.

— Красиво тут, да? — крикнула Маша своей подруге, даже не опуская телефон. — Прям как в инстаграме!

— Ага, — отозвалась та. — Только запах… специфический.

Они засмеялись. Их смех был звонким и чужим.

Женя застыла. Слова, которые она готовилась выкрикнуть, застряли комом в горле. Она смотрела, как Маша возвращается к своим, как они болтают, пьют чай, покупают за бесценок браслеты, сделанные Лейлой. Они были так близко к её кошмару и так бесконечно далеки от него.

Вдруг её взгляд поймал на себе другой. Карим. Он стоял в стороне, прислонившись к джипу, и смотрел прямо на неё. Его лицо было непроницаемо, но в чёрных глазах горел холодный, предупреждающий огонь. Он видел. Видел её порыв, её надежду, её предательский шаг из тени. Он медленно, почти незаметно, покачал головой. Один раз. Жест был кристально ясен: Не смей.