Пленница песков

Глава 5. Ангел-искуситель

Шел еще один день ее плена — Женя уже не пыталась считать. Её мир сузился до цикла работ, до смены дня и ночи, до редких, скупых фраз, которые она теперь понимала. Она стала мастером молчания. Её руки работали быстро и эффективно, её тело научилось переносить жару и усталость. Она почти не думала. Мысли были опасны, они вели в тупик отчаяния. Она существовала.

Потом появился он.

Она впервые увидела его, когда он приехал на серебристом внедорожнике, пыльном, но явно дорогом. Машина была чужеродным, футуристическим объектом на фоне глинобитных хижин и верблюдов. Из неё вышел мужчина. Он был не похож на бедуинов. Его одежда — белоснежная льняная рубашка, заправленная в бежевые брюки, — была безупречной даже после долгой дороги. Солнечные очки в тонкой оправе скрывали глаза. Он улыбался, здороваясь с мужчинами, пожимал руки, говорил на их языке, но в его интонациях и жестах чувствовалась лёгкая, почти неуловимая снисходительность. Человек из другого мира, снизошедший до общения с этим.

Женя, как обычно, сидела в тени у стены, сортируя бобы. Она не подняла глаз. Ещё один гость. Возможно, торговец. Возможно, чиновник. Не её дело.

Но он заметил её. Она почувствовала это кожей — взгляд, задержавшийся на ней чуть дольше, чем на окружающих. Она не взглянула в ответ, продолжив работу.

Позже, когда мужчины ушли пить чай в гостевой шатёр, а женщины суетились вокруг внедорожника, разгружая какие-то коробки, он нашёл её у колодца. Она таскала воду, наполняя большой глиняный кувшин.

— Let me help you (позволь мне помочь тебе), — прозвучал позади неё голос. Мягкий, бархатный, с лёгким, но изысканным акцентом. Английский.

Женя вздрогнула, как от удара током. Она так давно не слышала этого языка, обращённого к ней. Не команды, не окрика, а обычной человеческой фразы. Она медленно обернулась.

Он стоял в паре метров от неё, сняв очки. Его глаза были тёмно-карими, умными, полными живого любопытства. Улыбка на его губах была ободряющей.

— You look like you could use a hand (ты выглядишь так, будто тебе не помешала бы помощь), — повторил он, указывая взглядом на тяжёлый кувшин.

Женя лишь покачала головой, не в силах выдавить ни слова. Её горло сжалось. Она боялась, что, если откроет рот, из него вырвется либо рыдание, либо бессвязный поток благодарности.

— You are not from here (ты нездешняя), — констатировал он, не настаивая на помощи. Он сделал шаг ближе, и воздух вокруг наполнился тонким, свежим ароматом — цитрусы, сандал, что-то дорогое и неуловимое. Парфюм. Запах цивилизации. — I am Amir. And you? (я Амир, а Вы?)

Он представился. Он спросил её имя. Простые вещи, которые в этом месте казались величайшей роскошью. Женя попыталась проглотить ком в горле.

— Женя, — прошептала она хрипло. — Евгения.

— Женя, — повторил он, и его произношение было удивительно точным. — Beautiful name for a beautiful woman trapped in a very ugly place (прекрасное имя для красивой женщины, оказавшейся в очень неприятном месте).

Эти слова были как глоток ледяной воды для человека, умирающего в пустыне. «Красивая женщина». «В ловушке». Он увидел. С первого взгляда он понял всё.

— How... how did you... (как... как ты…) — начала она, но голос подвёл её.

— I come here often. For business. Carpets, textiles. I have seen many things (я часто прихожу сюда. По делам. Ковры, текстиль. Я много чего повидал), — он взмахнул рукой, словно отмахиваясь от всего этого — лагеря, песка, обычаев. — But I have never seen a flower like you among the thorns. It is a crime (Но я никогда не видел такого цветка, как ты, среди шипов. Это преступление).

Он говорил не спеша, подбирая слова, глядя прямо на неё. В его глазах не было ни жалости, которая унижает, ни пошлого любопытства. Было сочувствие. И возмущение.

— They treat you badly (они плохо с тобой обращаются), — сказал он, не задавая вопроса. — These people... their ways are ancient. Harsh. For them, a woman alone is not a person. It is... property. I am sorry you have to endure this (эти люди... их обычаи древни. Суровые. Для них женщина сама по себе не личность. Это... собственность. Мне жаль, что тебе приходится это терпеть).

В этот момент из-за угла хижины показалась Фатима. Её взгляд, острый и неодобрительный, скользнул по Амиру, затем по Жене. Она что-то резко сказала, указывая на кувшин.

Амир тут же переключился. Он улыбнулся Фатиме, сказал что-то на её языке быстро и легко, его тон стал шутливым, почти заискивающим. Фатима что-то буркнула в ответ и ушла, бросив Жене последний предупреждающий взгляд.

— Do your work (делай свою работу), — тихо сказал Амир, когда она ушла. — I will find you later. Do not lose hope (Я найду тебя позже. Не теряй надежды).

И он ушёл, оставив после себя лишь облако дорогого аромата и щемящее чувство нереальности происходящего. Женя стояла, глядя ему вслед, и впервые за многие месяцы что-то теплое и живое шевельнулось в её закоченевшей душе.

Он сдержал слово. Поздно вечером, когда лагерь затих, он незаметно сунул ей в руку маленький свёрток, завёрнутый в чистую бумагу. Шепнул: «For you. Hide it» (Для тебя. Спрячь это).

В своей хижине, при тусклом свете масляной лампы, она развернула его. Внутри была плитка швейцарского шоколада и два журнала — потрёпанный Vogue и National Geographic. Она прижала журналы к груди, закрыв глаза. Картинки, буквы, лица... осколки её прежнего мира. Она не стала есть шоколад сразу, а спрятала его, отламывая по маленькому кусочку каждую ночь, растягивая наслаждение, ощущая тающий на языке вкус, который был вкусом свободы, детства, нормальности.