Пленница песков

Глава 13: Неверный расчет Амира

Амир чувствовал себя королём. Курорт, солнце, внимание красивой, экзотичной «жены» на его руке — всё это питало его самолюбие. Женя была его лучшим аксессуаром, живым доказательством его успеха и власти. И, как любой собственник, уверенный в своей абсолютной власти, он позволил себе расслабиться. Это и стало его роковой ошибкой.

На следующий день после её тайной встречи с Каримом, Амир решил устроить «семейный» обед у бассейна. Он заказал столик на самом виду, под огромным белоснежным зонтом. Лейла, разодетая в новый купальник, сияла, ловя восхищённые взгляды. Женя, одетая в простое парео поверх купальника, пыталась быть незаметной, но её нервозность была ощутима. Она чувствовала присутствие Карима где-то поблизости, даже не видя его.

Именно тогда Амир, подогретый хорошим вином и всеобщим вниманием, решил продемонстрировать свою власть. Не из жестокости, а из глупой, беспечной самоуверенности.

Лейла что-то капризно сказала о том, что её коктейль недостаточно холодный. Амир щёлкнул пальцами, подзывая официанта, но его взгляд упал на Женю.

— Женя, солнышко, сбегай, принеси Лейле лёд из бара, — сказал он небрежно, как просят передать салфетку. Его тон был снисходительно-ласковым. Он не приказывал. Он позволял ей сделать что-то полезное, проявить «заботу» о семье.

Для него это была мелочь. Для неё, сидевшей с напряжённо прямой спиной, — публичное унижение. Он обращался с ней как с прислугой при всех. При Лейле, которая тут же ядовито улыбнулась. При окружающих туристах. И, как она тут же с ужасом поняла, при Кариме.

Он стоял в двадцати метрах, у стойки с полотенцами, помогая группе новичков. Он не смотрел в их сторону, но она знала — он всё видит. Он всё слышит.

Женя застыла. Глаза её потемнели от ярости и унижения. Она не двинулась с места.

— Женя? — голос Амира потерял ласковость, в нём появилась лёгкая, предупреждающая хрипотца. — Ты слышишь меня?

— Принеси себе сам, — тихо, но чётко сказала она по-русски. Это был первый за всё время открытый бунт. Маленький, но значимый.

Амир замер. Его лицо сначала выразило искреннее изумление, затем на нем появилось раздражение. Лейла фыркнула.

— Что ты сказала? — спросил он медленно, подчёркивая каждое слово. Его рука легла на её запястье на столе, сжимая его не больно, но достаточно ощутимо, чтобы напомнить о силе.

В этот момент Карим повернулся. Не сразу, не резко. Он закончил объяснение, кивнул туристам и медленно обернулся, как бы осматривая территорию. Его взгляд скользнул по их столику, по руке Амира, сжимающей запястье Жени, по её бледному, застывшему лицу.

И в глазах Карима что-то вспыхнуло.

Это была не ревность в привычном, романтическом смысле. Это было нечто более глубокое, первобытное, укоренённое в его мировоззрении. В его сознании, сформированном законами пустыни, Женя, хоть и ушедшая от него, всё ещё оставалась его ответственностью. Он взял её под свою защиту (как он её понимал), и даже передав её — по своей ли воле или по обстоятельствам — другому мужчине, эта ответственность, этот долг чести никуда не делся. Он видел, как её новый «хозяин» публично, демонстративно обращался с ней как с вещью, с рабыней, не достойной даже элементарного уважения. Он видел её немой вызов и её беспомощность.

И это было унижением не только её достоинства, но и его чести. Он, Карим, позволил своей бывшей пленнице (в его терминах — женщине, бывшей под его защитой) попасть в руки человека, который не мог обеспечить ей даже минимального уважения. Это делало его слабым. Это делало его виноватым вдвойне.

Ярость, которая вспыхнула в его чёрных глазах, была холодной, сконцентрированной и смертельно опасной. В ней не было горячности Амира. Это была ярость пустыни — тихая, всесокрушающая, терпеливая. Он не бросился вперёд. Он даже не изменился в лице. Но Женя, знавшая его взгляд, прочла в нём приговор. Приговор Амиру.

Амир, увлечённый своим маленьким спектаклем власти, ничего этого не заметил. Он сжал её запястье чуть сильнее.

— Извинись перед Лейлой и принеси лёд, — прошипел он ей в лицо, всё ещё сохраняя на губах подобие улыбки для посторонних. — Не заставляй меня устраивать сцену.

Женя посмотрела на него, потом её взгляд метнулся к Кариму. Тот уже смотрел не на них, а куда-то вдаль, его лицо было каменным. Но она знала. Игра началась.

Она медленно, преодолевая дрожь в ногах, встала.

— Хорошо, — беззвучно выдохнула она по-английски. — Я принесу.

Она прошла мимо стойки с полотенцами. Карим стоял, спиной к ней, проверяя снаряжение. Но когда она поравнялась с ним, он, не поворачивая головы, тихо, так, что слова были едва слышны даже ей, произнёс на ломаном английском:

— Сегодня вечером. В том же месте. Полночь.

Он не спрашивал. Он сообщал. И в его голосе была та самая железная решимость, которую она слышала в пустыне, когда он отдавал приказы. Только теперь эта решимость была направлена не на то, чтобы удержать её, а на то, чтобы освободить.

Женя кивнула, почти незаметно, и пошла дальше, к бару. Сердце её колотилось не от страха, а от странного, дикого предвкушения. Амир, уверенный в своей победе, откинулся на спинку кресла, довольный собой. Он даже не подозревал, что только что собственными руками подписал себе приговор и дал зелёный свет той самой силе, против которой его деньги и влияние были бессильны — силе чести, униженной до глубины души. Неверный расчет был сделан. И колесо судьбы, медленное и неумолимое, как движение дюн, начало свой поворот.