Пленница (шейха)

Глава 1. Последний рейс

Самолет в Аль-Сахир приземлился на закате, когда пустыня из раскаленного ада превращалась в сиреневый океан, а стеклянные башни столицы начинали мерцать, как куски льда, брошенные в вино.

Анастасия Воронцова, прижавшись лбом к иллюминатору, ловила это преображение через объектив внутреннего взгляда. «Прибытие в царство контрастов», — мысленно надиктовала она первую строку будущего репортажа для глянцевого журнала «Московский Блеск». Не то чтобы ей нравились эти светские хроники — путешествия на яхтах олигархов, показы дизайнеров-нуворишей и вечеринки, где шампанское лилось рекой, а разговоры были по колено. Но это был билет туда, куда она по-настоящему рвалась: в мир большой журналистики. Один удачный, яркий материал из самого закрытого эмирата Персидского залива — и можно будет стучаться в двери серьезных изданий с расследованиями. А пока — надо играть по правилам.

Правила начинались прямо в аэропорту. Воздух, пахнущий охлажденным озоном, дорогими духами и легкой, едва уловимой нотой сандала. Беззвучное скольжение электрических автомобилей. Женщины в абайях, расшитых золотом так тонко, что узоры казались тенями, и мужчины в белоснежных кандурах, беседующие у стойки с видом владельцев не только этого терминала, но и, возможно, нескольких планет.

«Безупречно, богато, скучно», — записала она в блокнот.

Ее ждал водитель — немолодой, с лицом, как у вырезанной из орехового дерева статуэтки. Он молча взял ее чемодан, молча указал на машину (серебристый «Лексус» с тонированными стеклами) и молча же, кивком, ответил на ее попытку завязать беседу. Тишина в салоне была оглушительной. Это была не пауза, а наполненность — правилами, традициями, чужими законами, которые она еще не знала, но уже чувствовала кожей.

Отель «Аль-Нур» («Свет») был именно таким, каким его описывали в гайде для прессы: шедевр современной архитектуры, парящая башня из стекла и стали, внутри — водопады, живая зелень, воздух, пропитанный ароматом уду. Анастасию поселили в номер на 42-м этаже. С панорамным видом на ночную пустыню, черную и бездонную, и на огни города, выглядевшие с этой высоты одинокими и хрупкими.

Вечеринка проходила в гигантском пентхаусе под открытым небом. Бассейн с подсветкой сливался на горизонте с морем, звучала приглушенная электронная музыка, смешанная с плеском воды и гулким гомоном на десятке языков. Здесь уже царил иной дух — интернациональный, легкомысленный, развязный. Дочь российского нефтяного магната, с которой у Анастасии было условное интервью, уже была на третьем коктейле и без умолку болтала о скуке местных правил.

— Аня, ты только посмотри на них, — томно повела она браслетом в сторону группы местных шейхов, стоявших чуть в стороне. — Красиво, да? Как с обложки. Но попробуй заговорить — или проигнорируют, или взгляд такой, будто ты букашка. Особенно старший, тот, что в темно-синем… Тарик, кажется. Говорят, у него где-то в горах свой дворец и армия соколов. Настоящий дикарь в «Армани».

Анастасия посмотрела. Он стоял, слегка прислонившись к стеклянным перилам, беседуя с пожилым арабом. Высокий, с прямой, негнущейся спиной. Лицо в пол-оборота было освещено синим светом от бассейна: резкие скулы, твердый подбородок, губы, сжатые в тонкую, не предвещающую ничего доброго линию. В его позе, в том, как он держал бокал с водой (очевидно, что не алкоголь), была не просто надменность. Была неприступность. Каменная стена в самом центре вечеринки.

Именно в этот момент с Анастасией случилось то, что она позже назовет «профессиональным зудом». Светская хроника — это одно. Но настоящее лицо этого закрытого мира, его нерв — вот он, в нескольких метрах. Человек, который, судя по всему, и был настоящей властью в этой комнате, а возможно, и за ее пределами. Получить хотя бы пару слов от него — это была бы не интервью, а трофей.

Она отхлебнула свой безалкогольный гранатовый сок (правила отеля), взяла диктофон и, отбросив осторожность, двинулась сквозь толпу. Ее подгоняла мысль, что через два дня она улетит, и этот шанс растворится в песках навсегда.

Она подошла как раз в тот момент, когда пожилой араб, кивнув, отошел. Шейх остался один, глядя в ночь. Анастасия сделала шаг вперед.

— Извините за беспокойство, — начала она на английском, включив на диктофоне запись. — Я Анастасия Воронцова, журналист из Москвы. Не могли бы вы уделить минуту? Мне бы хотелось спросить о…

Он медленно повернул голову. Его глаза, темно-янтарные, почти черные при этом свете, встретились с ее. В них не было ни любопытства, ни раздражения. Была полная, абсолютная пустота. Как будто он смотрел не на человека, а на предмет. На стул. На пустое место.

— Нет, — произнес он тихо, но так, что это прозвучало громче любого крика. И снова повернулся к ночному городу, демонстративно закончив разговор, которого даже не начинал.

Жар от обиды и унижения ударил Анастасии в лицо. Весь вечер, вся эта показуха, это высокомерие — все сгустилось в ком в горле. И прорвалось. Она не думала. Она действовала на адреналине и уязвленной гордости.

— Я понимаю, — сказала она громче, и в ее голосе зазвенели стальные нотки, знакомые всем, кто ее знал. Нотки Воронцовой, которая не отступает. — Очевидно, местные обычаи не предполагают общения с прессой. Или, может, с женщинами вообще? Это так по-средневеково… шейх.

Последнее слово она произнесла с легким, ядовитым ударением. Оно повисло в воздухе, острый осколок, разбивший тихий гул вечеринки.

Он обернулся снова. Теперь уже полностью. Медленно. В его взгляде пустота сменилась на нечто иное. Не гнев. Не ярость. Это было холодное, бездонное внимание. То, с каким хищник, наконец, замечает под ногами не просто шорох, а конкретную мыслящую добычу, осмелившуюся его тронуть.

Он не сказал ни слова. Просто поднял руку, едва заметный жест. И из ниоткуда, будто из самой тени, рядом с ним возникли два человека в темных костюмах. Их лица были бесстрастны.