Пленница (шейха)

Глава 3. Цена оскорбления

Дорога во дворец Аль-Бадия стерлась в сплошном кошмаре. Тряска, запах конского пота и чужая одежда, врезающаяся в спину, слились в одно ощущение плена. Анастасия цеплялась за последние островки здравомыслия: Это недоразумение. Сейчас все объясню. Это же двадцать первый век на дворе.

Но когда стены дворца — не воздушные башни столицы, а низкие, массивные строения цвета песка, вырастающие из скалы как ее естественное продолжение — сомкнулись за ней, эти мысли стали рассыпаться, как сухой грунт.

Ее не повели в тюрьму. Ее привели в прохладный, затемненный зал с каменным полом и узкими окнами под самым потолком. Воздух пахнул ладаном и старой пылью. Это было похоже не на полицейский участок, а на… зал суда какого-то древнего ордена.

Ее оставили одну посреди зала. Минут через десять вошли они.

Тарик ибн Камаль занял место на невысоком каменном возвышении в конце зала. Он сменил дорожный дишдаш на темно-серый, почти черный, что делало его лицо еще более аскетичным и жестким. Справа и слева от него расположились двое пожилых мужчин с бородами, облаченных в традиционные одежды, — старейшины. Их лица были бороздами из морщин и молчаливого осуждения. По стенам встали воины, те самые, что привезли ее сюда.

Ни адвоката. Ни переводчика в привычном смысле. Ни даже понятного обвинения.

Процедура началась без предисловий. Один из воинов шагнул вперед и на арабском языке что-то долго и монотонно излагал. Анастасия уловила лишь отрывки: «охотничье угодье», «спугнутая добыча», «публичное неуважение», свое имя, произнесенное с шипящим презрением. Потом заговорил водитель, которого привели в зал. Он падал на колени, голос его дрожал, и он раз за разом показывал на нее, повторяя слово «аджнабия» — чужестранка.

Когда речь дошла до нее, сердце бешено забилось. Она выпрямила спину, стараясь говорить четко, глядя прямо на Тарика.

— Это чудовищная ошибка. Я журналистка. Я имею право на защиту и на связь с посольством. Я не знала о ваших правилах охоты. Это было непреднамеренно.

Ее слова, гулко отдаваясь от каменных стен, повисли в тишине. Старейшины переглянулись. Один что-то тихо сказал Тарику. Тот не отводил от нее взгляда, и в его янтарных глазах не было ни тени сомнения.

— Незнание закона, — произнес он на английском, и его голос, холодный и ровный, резанул слух после эмоциональной речи водителя, — не освобождает от ответственности. Особенно на землях моего клана. Вы вторглись. Вы оскорбили. Дважды. Сначала словом в городе, затем действием в пустыне. Вы посягнули не просто на мою личную охоту. Вы публично попрали мою честь как главы рода. А это, мисс Воронцова, уже вопрос не вашего удобства, а самого существования порядка.

— Какую честь?! — вырвалось у нее, отчаяние побеждая осторожность. — Я всего лишь сделала замечание! И мы случайно оказались рядом!

— «Всего лишь», — повторил он, и впервые в его голосе прозвучала опасная, металлическая нотка. — Для вас это «всего лишь». Для моих людей, которые видели, как чужеземная женщина позволяет себе презрительные слова в мой адрес, это — вызов. Для законов, по которым жили здесь мои предки задолго до появления ваших «прав», это — преступление, которое требует искупления.

Один из старейшин что-то сказал, протягивая Тарику старый, потертый кожаный фолиант. Шейх бегло взглянул на страницу, кивнул.

— По обычаю, — объявил он, и его слова падали, как камни, — за публичное оскорбление и нанесение материального ущерба полагается либо выплата выкупа за кровь, либо тюремное заключение, либо… личная служба потерпевшему и его дому до полного искупления вины.

Он закрыл книгу.

— Вы не в состоянии выплатить выкуп. Тюрьма для женщины-чужестранки… нежелательна. Остается последнее.

В зале воцарилась мертвая тишина. Анастасия чувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Служба? — прошептала она. — Что это значит? Прибирать? Работать в офисе?

Тарик встал. Его фигура, высокая и прямая, казалась, заполнила собой все пространство зала.

— Это значит, что с этого момента и до того дня, когда я сочту ваш долг выплаченным, вы — джария. Личная служанка в моем доме. Ваша воля принадлежит мне. Ваши действия — подчиняются моим правилам. Вы будете жить здесь, служить здесь, и своим послушанием и трудом смывать нанесенное оскорбление моему роду. Это не «офис». Это ваш новый дом. И ваша тюрьма.

Удар был настолько ошеломляющим, что на секунду у нее отнялся дар речи. Личное рабство. В двадцать первом веке.

— Вы с ума сошли! — крикнула она, и голос сорвался на визг. — Это рабство! Я не согласна! Я требую адвоката, звонка в посольство!

— Требуете? — в его бровях дрогнуло. — Вы ничего не можете требовать. Вы здесь — по нашей милости, выбирающей службу вместо тюремной камеры. Ваше посольство будет уведомлено, что вы нарушили местные законы и находитесь под домашним арестом до завершения следствия. Оно может длиться… долго.

Он сделал шаг вниз, приблизившись. Теперь она видела каждую черту его лица, каждую крупинку непоколебимой уверенности в его глазах.

— Примите это, мисс Воронцова. Это — цена вашего оскорбления. Цена вашего высокомерия. Добро пожаловать в Аль-Бадию. Ваше искупление началось.

Он кивнул стоявшей в тени у двери пожилой женщине в строгом черном платье и платке.

— Фатима познакомит вас с вашими новыми обязанностями.

Все было кончено. «Суд» длился меньше получаса. Приговор был вынесен. Апелляции не предусмотрено.

Пожилая женщина — Фатима — мягко, но неумолимо взяла Анастасию за локоть и повела из зала. Последнее, что та увидела, обернувшись, — была спина шейха Тарика. Он снова изучал тот старый фолиант, как будто только что не перечеркнул всю ее жизнь. Как будто вынес не приговор человеку, а распоряжение по хозяйству.