Пленница (шейха)

Глава 4. Золотая клетка

Дворец Аль-Бадия был непохож ни на что, что Анастасия видела прежде. Это не было вычурное богатство столичных отелей. Это было древнее богатство. Богатство, вросшее в землю.

Фатима провела ее по лабиринту прохладных, полутемных коридоров, где под ногами шуршали толстые персидские ковры, а стены из резного песчаника украшали лишь редкие старинные кинжалы и страницы арабской каллиграфии в узких нишах. Воздух пахнул сырым камнем, сухими травами и чем-то сладковатым — возможно, нардом или миррой. Не было электрических светильников — только масляные лампы в высоких медных подсвечниках, чей дрожащий свет отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени.

И везде — тишина. Глухая, густая, нарушаемая лишь скрипом двери или шепотом двух служанок, которые, завидев их, мгновенно растворялись в боковом проходе, словно испуганные тени.

«Не дворец, а крепость. Или склеп», — подумала Анастасия с леденящим душу прозрением.

Ее «комнатой» оказалось помещение в дальней части женских покоев — «харемлика», как пояснила Фатима без эмоций. Оно было просторным, даже красивым. Стены украшала изящная гипсовая резьба, кровать с балдахином была застелена тканями, расшитыми серебряной нитью, а в нише стоял кувшин с водой и медный таз. На резном столике у окна — поднос со свежими финиками, орехами и чашкой прохладного напитка, пахнущего мятой. Окно, однако, было не стеклянным, а ажурной решеткой из камня, сквозь которую лился солнечный свет, разбиваясь на тысячи мелких бликов на полу. Вид открывался на внутренний дворик с фонтаном, окруженным буйной зеленью — оазис в миниатюре.

Роскошь была очевидной. И абсолютно душащей. Решетка на окне, даже самая искусная, оставалась решеткой. Дверь — тяжелой и глухой. Красота здесь была не для услады, а для демонстрации: смотри, в какую прекрасную тюрьму ты попала.

— Здесь вы будете жить, — голос Фатимы был тихим, но в нем звучала железная прямота. — Умываться, молиться, отдыхать. Ваши обязанности начнутся завтра. Вам объяснят. Не выходите из комнаты без сопровождения. Не пытайтесь открыть окно. Для вас здесь приготовлена одежда.

Она кивнула на сложенный на сундуке стопкой комплект из мягких шаровар и длинного простого платья темно-синего цвета — «тавб» для служанок. Ничего из ее вещей.

— Мои вещи? Паспорт? Телефон? — попыталась возразить Анастасия, но голос звучал чужим и слабым.

— Вам здесь ничего этого не нужно, — ответила Фатима и вышла, тихо закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко.

Одиночество навалилось всей своей тяжестью. Анастасия подошла к решетчатому окну, вцепившись пальцами в резной камень. Воздух снаружи был горячим и сладким от цветущих жасминов. Где-то журчала вода. Где-то далеко смеялся ребенок. Жизнь — настоящая, свободная — была так близко, за этой каменной паутиной. И так недостижимо далеко.

Она просидела так, не двигаясь, до самого вечера, пока солнце не начало клониться к горам, окрашивая двор в багрянец. Именно тогда дверь снова открылась.

Вошла не Фатима. Вошел Он.

Тарик ибн Камаль переступил порог, и комната мгновенно стала меньше. Он был в простом, но безупречно сидящем темно-сером дишдаше, без головного убора. Его черные волны были слегка влажными, как будто он только что совершил омовение. В руках он держал тонкий серебряный мундштук.

Он вошел, как хозяин. Потому что он им и был. Во всем. В этих стенах, в земле под ними, в воздухе, которым она сейчас дышала. И в ее судьбе.

Анастасия вскочила с места у окна, инстинктивно приняв оборонительную позу, спина к стене. Сердце заколотилось где-то в горле.

Он остановился посреди комнаты, его взгляд медленно скользнул по нетронутому подносу с едой, по ее лицу, застывшему в смеси страха и вызова, по ее пальцам, все еще впившимся в решетку.

— Комната вас устраивает? — спросил он спокойно. Не из вежливости. Из холодного любопытства, с каким спрашивают о самочувствии нового, строптивого животного.

— Это тюрьма, — выдохнула она, пытаясь вложить в голос всю ненависть, на которую была способна.

— Это ваше жилище, — поправил он, без тени эмоций. — В тюрьме холодно, грязно и тесно. Здесь — чисто, прохладно и вас кормят. Вы должны быть благодарны.

— Благодарна? — горький смешок сорвался с ее губ. — За то, что вы похитили меня и объявили своей рабыней?

— Я не похищал. Я привел на суд, и суд вынес решение, — его голос оставался ровным, как поверхность мертвого озера. — Вы — не рабыня. Вы — джария. На время. Пока не искупите вину. Между этими понятиями — пропасть, которую вам еще предстоит понять.

— Я ничего не хочу понимать в ваших диких обычаях! Я хочу домой!

Он сделал шаг ближе. Она почувствовала его запах — свежесть мыла с древесными нотами и под ними — тот самый холодный, неуловимый аромат пустынной полыни.

— Домой, — повторил он задумчиво. — Вы дома, мисс Воронцова. Здесь. Пока ваша вина не смоется службой. И чем раньше вы примете это, тем легче вам будет.

— А если не приму? — бросила она вызов, глядя ему прямо в глаза. В них, в этих янтарных глубинах, она надеялась увидеть хоть искру человечности, слабину.

Но увидела лишь непробиваемую твердь скалы.

— Тогда время вашего пребывания здесь… растянется. — Он произнес это тихо, но каждое слово было обледеневшей угрозой. — У нас есть способы укрощать диких лошадей и соколов. И способы обучать непокорных. Я не хотел бы применять их к женщине. Но закон есть закон. И мое терпение не безгранично.

Он обвел взглядом комнату еще раз.

— Завтра Фатима даст вам задания. Вы будете помогать в библиотеке. Пыль — враг книг, а книг здесь много. Считайте это началом вашего искупления. Первой песчинкой в той горе, что вам предстоит перенести.