Пленница (шейха)

Глава 5. Несломленная

Бунт начался на следующий же день. Не с криков и истерик, а с молчаливого, ледяного игнорирования. Когда Фатима привела ее в просторную, залитую утренним солнцем библиотеку с дубовыми стеллажами до потолка, Анастасия лишь скрестила руки на груди и уставилась в окно, где за решеткой плескался фонтан.

— Вам нужно протереть полки и книги от пыли, — сказала Фатима, указывая на тряпку и деревянную ступеньку. — Аккуратно. Многие фолианты древние.

Анастасия не пошевелилась. Она решила: она — не служанка. Она — политзаключенная. И ведет себя соответствующе.

Фатима вздохнула, но не стала настаивать. Она просто вышла, оставив дверь открытой. Через час вернулась с подносом: лепешка, сыр, чашка чая. Поставила на стол и удалилась. Еда простояла нетронутой до вечера.

На третий день бойкота в библиотеку вошел Тарик. Он нес под мышкой несколько старых книг в кожаном переплете. Увидев Анастасию, все так же сидевшую на подоконнике и смотрящую в пустоту, а также нетронутый поднос прошлого дня, он остановился. Лицо его оставалось бесстрастным.

— Голодовка? — спросил он, отставляя книги на стол. — Примитивная тактика. Бесполезная.

— Я не ваша служанка, — процедила она сквозь зубы, даже не глядя на него.

— Пока что вы — никто, — поправил он холодно. — Отказ от обязанностей не делает вас свободной. Он делает вас обузой. А с обузой здесь не церемонятся.

Он подошел к подносу, взял чашку с холодным чаем и выплеснул содержимое в фонтан за окном.

— Фатима больше не будет приносить вам еду, пока вы не начнете работать. Голодайте, если хотите. Воду вам принесут. Через три дня вы все равно возьмете тряпку в руки. Только будете слабее, и работа покажется тяжелее. Выбор за вами.

Он ушел. Анастасия сжала кулаки, уверенная, что сломает его своей волей. Но к концу второго дня без еды, когда живот сводило от голода, а в горле пересохло, гордость начала давать трещины. На третий день, когда служанка принесла кувшин с водой, ее руки дрожали. Она выпила, чувствуя, как влага оживляет тело, и этот простой акт показал ей всю тщетность сопротивления. Он был прав. Она только вредила себе.

Утром четвертого дня она, бледная и пошатываясь, взяла тряпку и подошла к первой полке. Пыль пахла временем и забвением. Первая книга, которую она взяла, оказалась старым трактатом по астрономии на арабском, с выцветшими золотыми звездами на переплете. Что-то дрогнуло внутри. Это была не просто вещь. Это была красота. Уничтожая ее пылью, она совершала вандализм.

Она протерла переплет почти нежно. И заплакала. От голода, от унижения, от красоты этой книги в этом проклятом месте.

Работа не принесла облегчения. Это была лишь первая сдача. Но она дала ей время думать. И наблюдать.

Побег был спланирован плохо, на отчаянии. Она заметила, что служанки каждое утро относили белье в дальний дворик, откуда, судя по звукам, была дорога к внешним воротам. Однажды утром, завернувшись в темный платок и пригнувшись, она попыталась выскользнуть за ними в полуоткрытую дверь, ведущую наружу.

Ее поймали, даже не дав сделать десять шагов по горячему песку внешнего двора. Не криками, а молча. Один из стражников просто вышел из тени арки и преградил путь, смотря на нее без укора, почти с сожалением.

Ее привели к Тарику. Он был во внутреннем дворике, проверяя когти одного из своих соколов. Птица сидела у него на защищенной перчатке, и он что-то тихо говорил ей на гортанном наречии. Увидев Анастасию со стражником, он не изменился в лице, лишь отдал птицу сокольничему.

— Оставьте нас, — сказал он стражнику.

Когда они остались одни, он указал на каменную скамью у фонтана.

— Садитесь.

Она села, ожидая крика, угроз, возможно, даже удара. Но он сел напротив, его лицо было усталым, а не гневным.

— Куда вы бежали? — спросил он просто. — В пустыню? До ближайшего поселения — шестьдесят километров под палящим солнцем. Без воды, без знаний о местности. Вы бы умерли через сутки. Или вас бы нашли кочевники, не столь щепетильные в вопросах чести, как я. Вы предпочли бы это?

— Я предпочла бы рискнуть, чем быть пленницей! — выпалила она, но в голосе уже не было прежней силы, лишь отчаянная дрожь.

— Пленницей вы себя ощущаете, — сказал он, глядя на воду в фонтане. — А я вижу перед собой человека, который по глупости и гордыне навлек на себя беду и теперь отказывается нести за нее ответственность. Вы думаете, мне нравится это? Держать здесь вздорную чужестранку, которая считает себя выше наших законов?

Он посмотрел на нее, и в его глазах впервые не было ледяной стены. Была сложная смесь досады, усталости и… чего-то похожего на обязанность.

— Вы нарушили закон. Мой закон. Закон, который держит в порядке не только мой дом, но и весь этот край. Если я прощу вас просто так, что скажут те, кто видел ваше оскорбление? Что закон Тарика — пустой звук? Что честь его дома можно топтать без последствий? Здесь так не работает. Здесь справедливость должна быть зримой. Даже если она тяжела.

Это был не голос садиста. Это был голос судьи. Беспристрастного и беспощадного.

— Наказание, — сказал он. — Три дня одиночества. Без книг. Без выхода во двор. Только комната и размышления о том, куда ведет путь безрассудства. Может быть, там вы найдете хоть крупицу мудрости.

Это было сурово. Но не жестоко. Он не приказал бить ее, не посадил в подземелье, не лишил воды. Он лишил ее единственного утешения — пространства и красоты библиотеки, которая, как он уже заметил, ее тронула.

Три дня в заточении были пыткой для ума. Но они же стали переломом. Она злилась на него, ненавидела его систему, но не могла ненавидеть его логику. Она действительно навлекла это на себя. И его «справедливость», хоть и чудовищная с ее точки зрения, была последовательной. Он не получал удовольствия от ее страданий. Он просто исполнял долг.