Пленница (шейха)

Глава 6. Враги за стенами

Розы в саду Аль-Бадии были невероятны. Пышные, бархатные кусты, усыпанные темно-алыми и белоснежными бутонами, источали одуряющий, сладкий аромат, смешивавшийся с запахом влажной земли. Работать здесь, под присмотром молчаливого старого садовника Джамиля, было наказанием и благодатью одновременно. Солнце припекало плечи сквозь легкую ткань тавба, земля липла к пальцам, но в этой простой, физической работе был почти медитативный покой.

Именно здесь, под шум воды в арыке и жужжание пчел, Анастасия впервые услышала шепот. Не о себе. О нем.

Две молодые служанки, поливавшие кусты в дальнем конце сада, не заметили ее за высокой розовой изгородью. Их тихая, быстрая речь на арабском долетала обрывками. Анастасия уже могла уловить отдельные слова: «шейх», «опасно», «ночью», «стражники», «Аль-Рашид».

Последнее имя прозвучало с таким страхом и почтением, что у нее по спине пробежали мурашки. Она замерла, притворяясь, что рыхлит землю у корней куста.

— …говорят, снова были у ворот, — шептала одна, голосом, полным трепета. — Просили аудиенции. Но господин отказал…

— Он смел, наш сокол, — вздохнула вторая. — Но Аль-Рашид… у него длинные руки. И память еще длиннее. Он не простит того унижения…

— Тсс! Кто-то идет!

Шепот стих. Анастасия подняла голову, делая вид, что смахивает пот со лба. Мимо, по главной аллее, прошел стражник — не обычный, а в более темной, почти черной одежде, с усиленной охраны. Его лицо было напряжено, взгляд метался по углам сада, цепляясь за каждую тень. Он что-то сказал Джамилю, старик кивнул, и стражник скрылся в арке, ведущей ко внутренним покоям.

Вечером, вернувшись в свою комнату, Анастасия обнаружила изменения. На столе рядом с кувшином воды лежала плоская, запечатанная воском пачка сухофруктов — не обычный ужин. А на подоконнике, там, где обычно стоял пустой медный подсвечник, теперь лежал небольшой, острый как бритва садовый нож. Тот самый, который утром «потерял» старый Джамиль, когда показывал ей, как обрезать шипы.

Она взяла нож. Рукоять была теплой от солнца. Это не была случайность. Это был знак. Но чей? Добрый жест старика? Или… что-то иное?

Той же ночью ее разбудили звуки. Не тихие шаги служанок, а сдержанные, быстрые голоса мужчин в коридоре, лязг металла о кожаные ножны, приглушенная команда. Затем — отдаленный звук ворот, скрип тяжелого дерева и железа, и топот нескольких коней, умчавшихся в ночь.

Сердце забилось тревожно. Она подошла к решетчатому окну. Во внутреннем дворике было непривычно пусто. Обычно там дежурил один стражник. Сейчас не было никого. Луна, полная и холодная, заливала белым светом белые стены, отбрасывая густые, черные тени. И в этих тенях ей почудилось движение.

На следующее утро атмосфера во дворце была натянутой, как тетива лука. Фатима молчалива и озабочена. Служанки перешептывались, замолкая при ее появлении. Даже воздух в библиотеке, куда ее снова отправили, казался густым от невысказанного напряжения.

Именно там ее и нашел Тарик. Он вошел бесшумно, и она вздрогнула, обернувшись от полки. Он выглядел… иначе. Не уставшим, а собранным. Как сталь, закаленная в холодной воде. Его глаза были ярче, внимательнее, в них горел тот же огонь, что она видела у сокола перед броском.

— Ты закончила с этими полками? — спросил он без предисловий, кивая на стеллаж с географическими трактатами.

— Почти, — ответила она, удивленная прямотой вопроса.

— Хорошо. Завтра начнешь инвентаризацию в кладовой с коврами. Там меньше окон. И… не ходи в сад после заката.

В его тоне не было угрозы. Было предупреждение. Сухое, четкое, как военная директива.

— Что происходит? — не удержалась она. — Кто такой Аль-Рашид?

Он замер. Взгляд его стал пронзительным, сканирующим. Он подошел ближе, понизив голос до шепота, который, однако, резал слух.

— Где ты слышала это имя?

— Люди говорят. Шепчутся. Стражники ночью куда-то уезжали. — Она не стала упоминать нож, инстинктивно чувствуя, что это может быть опасно. — Я не слепая.

Он изучал ее лицо долгими секундами, словно решая, можно ли доверять. Потом тяжело вздохнул, и в этом вздохе впервые прозвучала усталость не от нее, а от чего-то большего.

— Халид аль-Рашид, — произнес он тихо, — мой… кузен. Глава соседнего клана. У нас старый спор. О земле. О воде. О том, чей закон старше и чище. Он считает, что я украл то, что должно было принадлежать ему. В том числе, — его взгляд скользнул по ней, — и уважение.

— И что? Он хочет войну? — спросила Анастасия, и странное чувство — не страха, а острого, леденящего осознания — сковало ее.

— Он хочет слабость, — поправил Тарик. — Он хочет, чтобы я дрогнул. Чтобы показал, что контроль надо мной или над моим домом можно ослабить. Любой признак слабости — как кровь в воде для акулы. — Он посмотрел прямо на нее. — А ты, джария, сейчас — самое уязвимое место в моей броне. Живое доказательство того, что я держу в стенах своего дома чужестранку, не по законам эмирата, а по законам клана. Для властей — серая зона. Для него… идеальная мишень.

Она отступила на шаг, словно от физического удара.

— Мишень? Я?

— Он не тронет тебя, чтобы убить. Он может попытаться… выкрасть. Чтобы унизить меня. Или чтобы вынудить меня нарушить свой же закон, отпустив тебя без искупления, показав свою слабость. Ты стала разменной монетой, Анастасия, в игре, которая началась задолго до твоего рождения и в которой ставки — жизнь, власть и честь.

В его словах не было жалости. Был холодный, безжалостный анализ.

— Вот почему решетки на окнах. Вот почему стража. И вот почему, — его голос стал жестким, — твои попытки бунта или побега сейчас — не просто глупость. Это игла, которую ты сама протягиваешь моему врагу, чтобы он лопнул ею этот пузырь. Ты поняла?